— Р-раз... Два-а... Р-разом! — Все трое качнулись вперед. Отбитые плечи ударили в дверь без особой ярости. Наташка всхлипнула громче.
— Мне Леньку жалко. Он старший, — ему попадет.
— Подзатыльниками или словами? — спросил Коля.
— Словами. К боли я терпеливый... — Представил Ленька Соколов свою маму, Марию Карповну. Сидит она у директора в кабинете в мягком кресле, вся от растаявшего мороза мокрая. Директор потчует ее горячим чаем. Она чай прихлебывает и говорит: "Здоровые, не больные, и слава богу..." А сама смотрит на Леньку, смотрит и, насмотревшись, принимается причитать: "Лучше бы мне помереть, чем видеть, какой ты растешь безответственный. Я уж не девочка, чтобы бегать на лыжах за сто километров. Мне уже на покой пора. Нет у тебя совести и не будет. Ты об отце подумал? Отец десять дней в тундре обретался — не спавши, не евши. Он, ты думаешь, деревянный?.. Ишь глаза-то бессовестные. Другой бы, хороший, заплакал, прощения у матери попросил. Безответственный ты, Ленька, совсем безответственный. И Наташка — а еще девочка, как не стыдно — тебе подражает..."
— Словами хуже всего, — задумчиво сказал Коля. — К подзатыльнику можно отнестись с юмором... Давайте с разбегу. — Коля оттянул Леньку и Наташку в глубь кладовой. — Р-раз... Два... Взяли!
Ребята с разбегу ударили в дверь. Дверь легко отворилась. Она распахнулась как бы сама собой. Ленька, Коля и Наташка вывалились в кабинет прямо под ноги седому сутулому учителю физики Михаилу Матвеевичу.
Учитель подобрал слетевшие с носа очки, посмотрел сначала на ребят, потом в кладовую. Подобрал осколок лучевой электронной трубки и долго рассматривал его, двигая и поправляя очки на носу.
Наташка закусила губу, прижалась к Леньке. Так, прижавшись друг к другу, они и попятились к двери. Только Коля не волновался. Он и Матвею Михайловичу посоветовал:
— Вы не волнуйтесь. Мы за эту штуку внесем. — И протянул учителю десять рублей.
— Чем это пахнет? — тихо спросил учитель.
Коля понюхал десятку.
— Ничем...
Но учитель, подрагивая ноздрями, уже шел к рации. Включил... Из рации повалил желтый дым.
— Вот чем пахнет! — загремел учитель неожиданно мощным басом.
— Мы же внесем, — пискнул Коля.
— Что такое — внесем? Что такое — внесем? Извольте явиться к директору... И немедленно. — Михаил Матвеевич помахал Колиной десяткой, уставился на нее, разглядел и воскликнул. — А это что такое?!. Немедленно! Сию же минуту к директору!
Ребята выскочили из кабинета.
Северное сияние, порванное верховым ветром, пошло улетать ввысь, рассыпалось и закружилось в вышине мерцающей пылью.
Все изменилось в природе. Все посуровело вдруг, как если бы адмирал сменил свой парадный мундир с орденами на боевой строгий китель.
И медведь, что лукаво сидел у продушины, поджидая тюленя, ушел за торосы. И песец, и сова, и мгновенный, как луч, горностай, бегут-летят, как снег на снегу, невидимые, ищут щели.
— Говорит Центральная арктическая метеостанция. Передаем второе штормовое предупреждение...
И леммингово осторожное племя зарывается в снег, едва успев добежать до своих сытных нор.
— "Снег", "Снег", я — "Фиалка". Евгений, где же вы, наконец? Почему молчите — не отвечаете?
Гидролог Чембарцев сидел на зимовке Соленая Губа у приемника. Веки у него тряслись. На распухших пальцах при свете маленькой тусклой лампочки, и на лице, и на груди тоже, можно было разглядеть темные пятна, которые станут ранами, медленными и болезненными, — мороз, как огонь, ранит больно и надолго. Чембарцев хотел подстроить приемник, чтобы лучше слышать "Фиалку", но пальцы у него не гнулись. Он касался ими круглых, зазубренных для удобства ручек и кривился.
— Говорит Центральная арктическая метеостанция. Ураган, двигающийся из околополюсных районов, достиг зимовки Дальняя, зимовки Трофимовка, гидропоста Топорково, зимовки Соленая Губа, примите экстренные меры. Поселку Порт передать штормовое предупреждение по радиосети.
— Я — "Кристалл", я — "Кристалл". Борт семьдесят семь-четыреста пятьдесят шесть, наконец, благополучно сел на расчищенную нами полосу. Грузим оборудование. Льдину заливает водой. Связь прекращаю. Дальнейшая связь с самолетом. Все...
Во дворе возились наевшиеся собаки, некоторые скулили во сне. Что им снилось? Может быть, синее летнее море, в котором белыми окаменевшими облаками качаются ЛЬДЫ? Обтекает их сверкающая влага, радужатся они на солнце. Может быть, снилась собакам свежая летняя пища, которую не нужно варить? Может быть, чайки и кулики, за которыми весело бегать и которых невозможно поймать? Кто их знает, собак. Известно только одно: собаки сны видят, и, наверно, хорошие.
Со двора с паяльной потушенной лампой в руке вошел Степан Васильевич.
— Ты чего с печки слез? — сказал он. — Давай обратно на печку.
Чембарцев на его слова внимания не обратил. Спросил безучастно:
— Слесарничаешь?
— Радиатор на твоем вездеходе паял. Патрубок заменил. Говорю — лезь обратно.
