Только потом я задохнулась под тяжестью его доводов и его мрачных мыслей, высказанных вслух. Только потом работа наших языков породила лавину, и мы застряли в расселинах между тем, что сказали и что хотели сказать, – пока не потеряли друг друга, не перестали доверять словам, которые произносили наши уста.
Той ночью мы пошли в коровник. Я наполнила пустоту его ладоней своими губами и грудями; тела наши прильнули друг к другу. Руки Натана смяли ткань моей юбки, подняли ее, и я ощутила нагой кожей прикосновение холодного воздуха. Я опасалась, что нас могут обнаружить; опасалась, что меня объявят шлюхой. Затем я впервые ощутила прикосновение его наготы, и это было как выстрел, как падение в пустоту. Завязки моих чулок болтались у колен, и мягкие волосы Натана щекотали мою шею.
Тогда я жаждала тяжести его тела. Жаждала ощущать его дыхание – учащенные вздохи и властный натиск горячих губ. Его запах, гладкая нагота его тела – ни в чем он нисколько не был похож на других. Я выгибала шею до тех пор, пока лицо мое не покрылось каплями пота. И ощущала в себе его жар, его напористые движения. Он застонал, и звук этот завис в воздухе, точно облако пепла над вулканом.
Потом мне хотелось плакать. Все было слишком настоящим. Множество чувств нахлынуло на меня, не позволяя осмыслить истинную суть происходящего.
Натан улыбался, заправляя рубашку. На кончиках его всклокоченных волос искрились крохотные капельки воды. Он погладил меня по щеке, спросил, не было ли мне больно, не кровило ли. Рассмеялся, когда я ответила – «нет». Что он испытал при этом – облегчение? Или досаду?
– Не уходи, пожалуйста. Не спеши.
– Вставай с соломы, Агнес. Ступай спать.
– Ты вернешься?
Он вернулся. Снова и снова он возвращался ко мне той долгой зимой. Были холодные ночи в рыхлом снегу и вечера в коровнике, когда все уже спали. И хотя долина тонула в толще снега, а в молочне замерзало молоко, душа моя таяла. Снаружи пронзительно завывал ветер, но прикосновение его губ опаляло огнем. Когда ударили морозы, мы встречались в кладовой, и над нами маячили, точно созвездия, куски вяленого мяса. Солома пропитывала нас ароматом лета. Помню ощущение, будто кровь так переполняет меня, что вот-вот выплеснется наружу. Знаменитый Натан Кетильссон, великий мастер кровопусканием изгонять болезнь из тела, любовник не менее знаменитой Скальд-Роусы, тот, кто слышал колокола Копенгагена и самоучкой выучился латыни, – необыкновенный человек, точно вышедший из саги. И вот этот человек избрал меня. Впервые в жизни кто-то наконец заметил меня, и я любила его, потому что он подарил мне ощущение самоценности.
Вспомнить только, как я тайком просовывала руку между складок юбки, чтобы нащупать синяки, которые он оставил на моем теле, чтобы надавить на эти синяки – и ощутить, как, вспыхнув, растекается боль. То был след его прикосновений, напоминание о том, как его руки оплетали меня, как его бедра прижимались к моим – ликующий взрыв, слитное движение наших тел в темноте. В тупом и бездумном круге повседневной работы, одиночестве ночного сна, пробуждении, которое обещало только новые труды и ничего более, эти потаенные синяки сулили мне нечто иное – конец удушливой заурядности моего существования.
Как же я злилась, когда они начинали проходить. Синяки были единственной частицей Натана, которая пребывала со мной до его очередного возвращения. Все эти дни, все ночи, проведенные в одиночестве, меня снедал нестерпимый голод. Там, в коровнике, когда моя голова, запрокинувшись, упиралась в пол, Натан проник в самую сердцевину моей души. Я скрывала свои подлинные чувства от других слуг. Это стоило усилий воли – держать в себе то, что хотелось выкрикнуть навстречу ветру, выцарапать на земле, выжечь в траве.
Мы сговорились, что я стану жить с Натаном. Он вытащит меня из долины, из шелухи моего жалкого безлюбого прозябания, и тогда настанет новая жизнь. Натан подарит мне весеннее возрождение.
И все это время там была Сигга.
– ПРЕПОДОБНЫЙ, ВЫ БЫВАЛИ В ИДЛУГАСТАДИРЕ?
Тоути покачал головой.
– Мне редко приходится ездить на север от Брейдабоулстадура.
Утро следующего дня выдалось еще сырым и снежным, и Маргрьет убедила Тоути отложить возвращение домой до тех пор, пока не прояснится. Его это более чем устраивало. Спал он беспокойно и проснулся с больной головой.
Теперь, когда овец согнали с пастбищ, забой скота завершился, а сено было благополучно свезено на подворье, обитатели Корнсау проводили день в четырех стенах: пряли, вязали и вили веревки.
Агнес, сидя на кровати, выискивала на недовязанной варежке петли, пропущенные Стейной.
