– Если сумку освобождали
Пол весело, как дирижер перед хором, размахивал линейкой. Но два старших инспектора сидели за столом с каменными лицами и отказывались петь.
– В сухом остатке – невозможность проникнуть внутрь каменоломни без применения тяжелой техники, – не умолкал Хитченс. – Это займет много времени, не говоря уже о деньгах. А так как ни того ни другого у нас нет, то придется обратиться к старой доброй импровизации. Проще говоря, мы решили спустить туда на длинной веревке человека, который ни в грош не ставит свою жизнь. – Инспектор улыбнулся. – И теперь нам нужен простой доброволец. Только не все сразу!
Никто не сдвинулся с места. Даже стул ни у кого не скрипнул.
– А еще у меня здесь есть фотографии, чтобы немного вас раззадорить.
Тут Пол продемонстрировал большое фото дна каменоломни, сделанное с площадки для отдыха. Стены там и вправду были почти гладкими, за исключением тех мест, где песчаник уже начал крошиться. Дно было занесено снегом, и казалось, что до него очень далеко. Снег покрывал непонятные предметы с неровными краями – впечатление было такое, как будто на современную мебель в комнате был накинут большой чехол от пыли. Все знали, что дно каменоломни под снегом засыпано осколками камней, способными гарантированно сломать не одну ногу.
– Нет добровольца? – уточнил Хитченс. – Тогда мне придется его назначить.
Реакция Питера Лукаша на появление на его пороге двух людей была такой резкой, что Купер уже хотел было вмешаться, чтобы предотвратить кровопролитие. До того момента, как он увидел пришедших, Лукаш выглядел вполне нормальным и вменяемым человеком – но сейчас он превратился в рычащего сторожевого пса. Питер буквально вытолкал Элисон Моррисси и Фрэнка Бэйна со своего участка, проводил их до самой дороги, а потом вернулся и захлопнул за собой входную дверь.
Тяжело дыша, он коротко и равнодушно ответил на вопросы Бена: ничего не знаю и не видел мужчину, которого видела моя жена.
Детектив стал собираться – ему надо было посетить соседей и выяснить, не заметили ли они Снеговика – они могли видеть его и просто не обратить внимания на его сходство с человеком, описанным в местных новостях. Может быть, кто-то из них приобрел у этого мужчины двойные оконные рамы, что было бы настоящей удачей. Имелась еще и третья свидетельница, которой не оказалось дома, когда Бен заходил к ней. Да и на Уэст-стрит его наверняка ждали новые задания.
Но Куперу не хотелось покидать дом слишком быстро, поэтому он постарался затянуть процесс смены обуви, поглядывая через стеклянную дверь, нет ли в доме кого-то еще.
Бен заметил, что Лукаш не возвратился в оранжерею, а вошел в комнату, которая была расположена рядом с нею. Когда он открыл дверь, констебль мельком увидел третьего жителя дома, который сидел перед столом. Это был старик с тонкими седыми волосами, которые уже почти выпали на лбу и на темени и остатки которых были зачесаны за уши. Очки в проволочной оправе сидели на переносице его «римского» носа, а одет был мужчина в толстый коричневый свитер, который делал его плечи непропорционально большими по сравнению с остальным телом. Когда Питер вошел, старик поднял голову, и полицейский смог рассмотреть его глаза. Они были светлыми и пустыми, как лоскуты голубого неба, видимые сквозь облака.
Все это продолжалось секунду или две, пока дверь не закрылась. Но за это время Бен Купер смог впервые увидеть Зигмунда Лукаша.
Инспектор Хитченс, сложив руки на груди, осматривал аудиторию, в которой вдруг стало тихо, как в церкви. Никто из добровольцев не боролся за право быть опущенным в каменоломню. Здесь были офицеры, которые вполне могли впасть в панику, оказавшись перед слишком крутой лестницей… А у некоторых физические кондиции не соответствовали никаким стандартам… Взять того же Гэвина Марфина: дай ему в руки веревку, и он тут же попытается ее слопать. Хитченс мельком взглянул на констебля и отвел взгляд. Нахмурившись, он еще раз осмотрел присутствовавших.
– Подождите-ка, – заметил он. – А ведь у нас кого-то не хватает!
Бен Купер никогда не мог привыкнуть к ощущению, которое возникало, когда делаешь шаг назад, в пустоту. Момент перед тем, как его ботинок касался стены, нельзя было сравнить ни с чем. Каждый раз ему в голову приходила мысль о том, что он может никогда больше не коснуться земли, или, еще хуже, что коснется ее один только раз – на самом дне.
