Я вышел на станции «Одеон» и прошёл до рю Месье-де-Пренс. Контора мятежного антиквара располагалась в заднем дворе узкого здания, стиснутого с обеих сторон соседними строениями. Тут не было ни громадных витрин, ни элегантных дверей в стиле ар-деко, только три ступеньки вниз и узкий вход в общее парадное с пропахшей кошачьей мочой лестницей. Я подёргал запертую дверь между угольным сараем, помойкой и чьим-то гаражом, заглянул в пыльное окно. В темноте виднелись груды беспорядочно наваленных книг. Марго упомянула ресторан «Полидор», и я направился туда, благо он находился в паре сотен метров на той же рю Месье-де-Пренс.
В душном зале, отделанном потемневшими от времени балками, пустовали длинные столики с клетчатыми скатёрками, над солонками нервничали мухи. Тут наконец повезло: официант кивнул на забравшегося в дальний угол худого носатого мужчину лет тридцати пяти с желтоватым лысым черепом. Вместо описанного Марго клетчатого сюртука «цвета желчи» на нём болтался обычный серый пиджак. Длинную шею небрежно обматывал мятый шёлковый платок. Пока я пробирался к Додиньи, его глубоко посаженные чёрные глаза затравленно следили за мной сквозь круглые стёклышки пенсне в тонкой металлической оправе.
– Добрый день, месье Додиньи. Я – доктор Воронин, месье Люпон скончался на моём операционном столе.
Дёрнулись хрящеватые уши, узкоплечее тело попыталось вдавиться в стену. Влажные пальцы полежали в моей ладони дохлой рыбой. Заполучив руку обратно, Додиньи нервно потёр её, словно пытаясь уничтожить моё прикосновение.
– Надеюсь, он не страдал, – вызывающе заявил он пронзительным дискантом.
– Как вам сказать… Продырявленная грудная клетка – это неприятно. Разрешите? – я сел напротив, не дожидаясь ответа. – Вы ведь знаете, что моя жена участвовала в позавчерашнем ужине в «Ля Тур д’Аржане»? Люпона убили, когда он выбежал за ней из ресторана.
Кадык Марселя Додиньи судорожно прыгнул вверх и вниз по жилистой шее:
– Почему я должен об этом знать?
Его длинная физиономия постоянно двигалась: лоб морщился, тонкие губы кривились, глаза бегали.
Я мягко заметил:
– Об этом писали все газеты, а вы, насколько я понимаю, были знакомы с месье Люпоном и даже оспаривали его профессиональные заключения?
Он резко дёрнул костлявой рукой, едва не сбив тарелку с недоеденным картофелем жюльен:
– Я был его критиком, но не убийцей!
– Я ни в чём не обвиняю вас, месье.
Я заказал бутылку арманьяка. Если расследование затянется, я либо сопьюсь, либо разорюсь, а скорее всего – и сопьюсь, и разорюсь.
– Я всего-навсего пытаюсь разобраться в том, что произошло, потому что подозрение пало на мою жену.
Не знаю, почему я успокаивал этого типа. Уж очень он нервничал, вот почему. Ложечка Додиньи звякнула о чашку. У него были длинные жёлтые ногти, мизинец левой руки опоясывало металлическое кольцо-печатка в виде сундучка. Теперь он с упорством гадалки разглядывал свой кофе.
– Значит, газеты врут, и Люпон не успел сообщить вам имя убийцы.
– О, я вижу, вы всё-таки штудировали прессу! А почему вы решили, что не успел? – сцепив руки на затылке, я откинулся на стуле.
Он бросил с вызовом:
– Тогда бы вы не подозревали меня! Вы ведь подозреваете меня?
Я разлил арманьяк по бокалам и оставил его подышать.
– Вы бы удивились этому? Всем известно, что вы обвиняли покойного в жульничестве. Я случайно присутствовал при том, как Бартель дозванивался до вас, так что знаю, что во время убийства вас не было дома, а вчера утром вы рыскали вокруг «Ля Тур д’Аржана». Гарсон в соседнем кафе видел вас, даже уведомил полицию.
Додиньи принялся крутить пальцы. Вдоволь похрустев суставами, признался:
– Я действительно проходил мимо вчера утром. Просто из любопытства. Конечно, я надеялся найти хоть что-нибудь, что прольёт свет на происшедшее, но вы-то делали то же самое, кстати. А в вечер убийства я был в театре Сары Бернар на премьере дягилевской «Кошки», я уже сообщил это инспектору.
Хотел бы я видеть его прежний сюртук. Чем больше он оправдывался, тем явственнее я представлял этого знатока старинных гарнитуров в потрёпанном клетчатом пиджаке цвета высохшей горчицы с большими роговыми пуговицами цвета слоновой кости.
– И как вам спектакль?
Он потеребил кончик носа:
– «Кошка» – это новый балет Баланчина. Ольга Спесивцева всегда прекрасна, а в роли кошки была просто неописуема. Я её страстный поклонник.
Страсть к балету не могла полностью объяснить нервозность его жестикуляции.
– Вы были один или с кем-то?
Теперь он двумя пальцами ухватил верхнюю губу:
– Один, но я уверен, что кто-нибудь наверняка меня там видел. Попробуйте явиться в театр с любовницей, и вы поймёте, что сделать это тайком невозможно. А меня знает весь Париж, так что трудно представить, чтобы никто не заметил.
– В таком случае, если не найдётся никого, кто бы вас там видел, это будет очень… странно, – я грел арманьяк в ладонях, наслаждаясь законсервированным в золоте напитка ароматом сухофруктов и цветения.
Жёлтая кожа Додиньи посерела, длинный нос уныло поник. Он пощупал мочку правого уха, печально спросил:
– Вы думаете, это я его убил?
Ещё печальнее я ответил:
