Вкус свинца полностью

– Да, да… ну… у меня на конце так узко, что не получается оттянуть как надо, – наконец смог выдавить. – Очень больно… нет, так-то не болит… но понимаешь, если с девчонкой, то, хочешь-не хочешь, но надо же оттянуть… и тогда так больно, что никакой мочи, какие уж тут забавы. Девчонка хихикает, а мне так стыдно… Это что – навсегда, что ли? – похоже, и мне водка промыла все пробки в мозгу, раз уж меня прорвало. Смотрю на Николая, а он странно морщит губы. – За что мне такое, Коля?

– Матис?

– А?

– Ты можешь снять штаны и показать?

Вопрос настолько неожиданный, что я краснею. От кого-кого, а от Коли я такого не ожидал.

– Ты что – мужика стесняешься?

– Нет… ну, как-то…

– Да я же ничего тебе не сделаю, только гляну.

Так что – снимать штаны и показать Коле свою беду? В самом бредовом сне мне бы такой стыд не привиделся.

– Представь себе, что я доктор.

– Хорошо, только, чур, – не изгаляться.

– Когда это я над тобой изгалялся? Даже, когда ты еще мел от гипса не отличал и всякой фигней занимался, я и то ни разу…

– Ну, хорошо.

Героически расстегиваю брюки и вынимаю свое достоинство пред Колины очи. Он бросает короткий взгляд и расцветает в улыбке, как майская роза. Ничего не понимаю.

– Оттяни чутка! Ну, сколько получится.

Мой лоб покрывается потом, как будто я поднял большой мешок мела.

– Все ясно, застегивай! – Коля махнул рукой.

– Ну, видел? Чего лыбишься?

– Да я ничего. Нужно быстро обрезать, и дело с концом! – он пытается быть серьезным. – Ну, поболит немножко, зато потом – никаких проблем.

– Ничего себе! Я как дурак поверил, что не будешь издеваться, – злость унижения просто капает из меня, как жидкая краска с кисточки. – Знаешь что, бери тесак и руби себе свой на здоровье. И тоже никаких проблем не будет, ведь так?

– Сынок, полегче на поворотах! – Коля продолжает улыбаться. – Ты и вправду балбес? Не всю же пушку нужно отрубить, а только шкурку отрезать. Обычная операция. Обрезание, слыхал?

Замешательство не проходит, но причина изменилась. Начинаю что-то смутно понимать, становится неловко от того, что сейчас, не вникнув в Колины слова, так некрасиво набросился на него.

– Слыхал, но так это же, мне кажется, только у евреев?

– Почему только? Тебе тоже нужно.

– Ну и что, я тогда буду как еврей?

– Делов-то! Что тебе важнее, хочешь дальше мучиться?

– Нет.

– Ну, тогда тебе нужно идти к доктору, что краниками занимается, или как их там называют… Я у одного как-то ремонт делал… как его, бишь, звали… – Коля пытается вспомнить. – Минц! Да, Минц, он работал в еврейской больнице, в Московском форштадте… «Бикур холим»[11]? Так, кажется, эта больница называется. Можешь туда. У них обрежут по всем правилам.

– Ты думаешь? А там не-евреев вообще принимают?

– Вот не знаю… Вспомнил! Уролог! – вот как этих пись-врачей называют.

– Нужно подумать… А, может, в амбулатории, что на Алтонавас,[12]спросить?

– Тоже можно попробовать.

– Да… только…

– Что – только?

– Ну… стыдно как-то.

– Бог мой! Может, ты книжек умных и начитался, может, в них даже и понял что-то и выучился чему-то, но, прости меня и не обижайся, ты все равно ведешь себя – как полный дурак.

Не люблю, когда меня называют дураком, но это не тот случай. Коле, считай, спасибо полагалось сказать. И в самом деле, каким дураком я был, когда молча и тупо стыдился, закрывшись в своей башне одиночества. Какой же идиотски основательный фундамент я подвел под свою глупость – тупая, но несокрушимая уверенность в том, что ничего нельзя изменить и нужно смириться со своим унижением на всю оставшуюся жизнь. И чтоб, не дай Бог, кто-то, кроме Карлины Ленчи и мадам Зелинг, перед которыми когда-то пришлось краснеть и чувствовать себя импотентом, узнав мою интимную тайну, посмотрел бы косо и начал глупо хихикать. Зато теперь так легко, что… А, пусть думают, что хотят, и смеются, сколько влезет. Только… получается, теперь никто не посмеет надо мной смеяться.