И она бормотала, не глядя в мою сторону, о том, как племянник потаскал у нее всю свинину — пробрался в сени, разобрал потолок и пролез на летнюю вышку, где хранилось сало. Этот грабитель ее и мучитель был известный по округе забулдыга по прозвищу Чижик, человек нестарый, тощий, со льдистыми голодными глазами, в которых застыло отчаянное безумие алкоголика. Слышал я, что парень знал лучшие дни, жил в Москве, но по причинам несчастной судьбы своей однажды рухнул на самое дно жизни, да так и не выкарабкался обратно… Как-то однажды он навестил меня в моей деревенской избушке — вошел без стука в то время, когда я напряженно работал, и стал предлагать мне куриные яйца, вытаскивая их из кармана пиджака. Дрожащие руки его были выпачканы сырым желтком — видимо, побились яички в кармане… Я молча повернул его и выпроводил вон из дома.
Шинкарка ходила на телятник, убирала навоз, и часто можно было видеть, как старуха идет по нашей деревне (жила она в соседней) в просторной, чуть не до коленей, телогрейке, рукава которой подвернуты, из них торчат скрюченные, как птичьи лапки, худые руки… Вдруг остановится под окном у какой-нибудь избы и вступит в разговор с хозяйкой, глядя на нее снизу вверх…
Я вслушивался в старухино бормотанье, пытаясь ответить себе на собственный же вопрос: какой смысл в подобном существовании? Она никогда не выходила замуж, детей у нее не было. Радости жизни, присущие нам, с обыкновенным семейным счастьем людям, были неведомы ей; есть-пить, чтобы не умереть, да что-то накопить про запас — вот и все постоянные тревожные устремления подобной души. Чтобы еще дышать этим воздухом, чтобы назавтра видеть свет скудной жизни, ради этого она прилагает все свои усилия. Вернувшись с телятника, крохотная и сухонькая, с бескровными вваленными щеками, спешит с сумкою в сельский магазин, там стоит в очереди меж бойкими бабами и, широко раскрыв прозрачно-голубые глаза, озирает всех и слушает чужие разговоры…
Между тем мы выбрались из березового густолесья к просторному красному бору, где на серых и зеленых мхах стояли рослые сосны, покачивая вершинами в облачном поднебесье. Здесь я обычно переставал уже искать грибы — рядом проходила большая Княжовская дорога, которую пересекала Колесниковская, и место было довольно исхоженным. И вот на самом выходе к красному бору я каким-то непостижимым образом, скользнув взглядом по земле, заметил с краю дороги лежавшие в ямке два железных ключа. Словно фокусник, я поднял их за веревочку, которой они были связаны, и поднес к самому носу старухи.
— Твои ключики, бабушка?
Она остановилась и, безмолвная, прикрыв ладошкою рот, смотрела не на позвякивающие ключи, а на меня. Должно быть, старуха была потрясена: я ей показался чудодеем. Но и в самом деле — найти потерянные ключи в этом огромном лесу было равносильно чуду!
Моя душа полнилась гордостью, словно и на самом деле удалось мне доказать наличие в себе некоего могущества. В ту минуту я и чувствовал себя всемогущим — случайно сделав человеку приятное и словно передав из рук в руки не обычные дверные ключи на потертой веревочке, а само чистое добро. И если бы я хотел обладать властью над земными обстоятельствами, то единственно ради возможности делать подобные чудеса.
— О-ох… ох какой ты целовек хороший! — наконец-то молвила Шинкарка, одолев свою немоту.
Мне показалось, что старуха от удивления несколько спутала понятия и не так выразилась. Поэтому, хотя я был и рад, и необоснованно горд собою, ради справедливости решил поправить старуху:
— При чем тут, бабушка, хороший человек? Дело ведь случайное…
Она медленно покачала головою, восторженно, мягко и красиво глядя на меня.
— Нет, — возразила она. — Кобы нехороший бы, господь бы такие глаза не дал.
После этого прошло много времени, и я однажды ехал на машине в Москву и возле города Раменска попал в аварию. Столкнулся я с автобусом, на котором был юнец с усиками, он не видел меня и выехал на главную дорогу под самым моим носом, и я на тормозах въехал левой скулою своей машины в бок автобусу, чуть позади бензобака. Было чрезвычайно гадко на душе и пусто в голове, мы оба, два неопытных водителя, топтались посреди дороги, вяло набрасываясь друг на друга с обвинениями, а проходящие машины объезжали стороною, и водители смотрели на нас такими глазами, какими обычно отчужденная толпа взирает на жертву несчастья. Какой-то сукин сын, частник, наехал колесом на треугольный аварийный знак, выставленный мною на дороге, и раздавил его…
