— Ты что это, Белочка, в черное-то нарядилась? Одела бы что повеселее, — обратилась к ней старуха.
— Что ты, бабушка! Это же красный сарафан! — Бэла растерянно посмотрела на бабу Дору, а потом на свой винно-красный сарафан.
— Неужели? А мне видится — черный. Чудно! Видно, совсем слепая стала, темно в глазах-то.
— Ох, бабуля, боюсь, как бы не простудилась ты, — забеспокоилась Бэла.
— Мне ли простуды бояться, старухе. Пойдем-ка, дочечка, веди.
Дядя с теткой работали в саду: дядя в мятых штанах, в берете, собирал граблями сухие листья в кучи, тетка подбирала на фартук падалицу. Она была толстая, с огромной грудью, но белокурые кудлатые волосы ее очень красиво вспыхивали на солнце.
Пройдя за калитку, баба Дора собралась было устроиться на скамеечке, но Бэла потянула ее за руку. Она увидела ненавистного соседа в пижаме, — отложив на скамейку рядом с собой газету, тот уставился на них из-под соломенной шляпы.
— Пойдем, бабушка, дальше!
— Куда же идти-то? Я и здесь посижу.
— Ну, пойдем, бабуля! Ну, пожалуйста! Мы потихоньку.
— Ну, дак пойдем, господь с тобой, — согласилась старуха.
Очень медленно, садясь отдыхать на скамейки у чужих ворот, они прошли всю улицу до конца и оказались возле рощи. В воздухе непрестанно кружился сухой лист, сквозь стволы и ветки берез виднелось небо в облаках — синее и белое. Пройдя мимо рощи, они выбрались к подножию пологого косогора. По нему густо стлалась усталая осенняя трава да кое-где темнели полуосыпавшиеся кусты. Над вершиной бугра светилось чистое, с одним маленьким облаком высокое небо.
— Бабуля, давай залезем наверх! — предложила Бэла.
— Ахти, что надумала! — испугалась баба Дора. — Да как же это я заберусь живая туда!
— А я тебя на руках! — Бэла тут же взяла старушку на руки.
— Пусти, срамница! — Старушка отбивалась. — Люди засмеют: таскает бабку, будто кошку какую. Пусти-ко!
— Не отпущу! — смеялась Бэла, легко и быстро взбираясь по склону.
— Никого нет, бабуля, никто не увидит. Держись за меня! — кричала она и хохотала. — А то упадем и вниз покатимся!..
Но на вершине холма, осторожно усадив бабу Дору на сухую, в лохматой желтой траве кочку, Бэла сумрачно, исподлобья уставилась вдаль. Она стояла на коленях, опустив вдоль тела руки, прямые и длинные. Вдруг она вскрикнула протяжно, дико и непонятно и рухнула ниц, забилась в траве и зарыдала.
— Ах ты господи! Да что с тобой, дочечка?! — перепугалась старуха.
— Бедная бабуля! — шептала Бэла в траву. — Бедная, бедная ты моя!
…Поднявшись на вершину, держа старуху на руках, Бэла с ужасом почувствовала, что та стала совсем легкой — намного легче, чем даже была тогда, когда она купала ее. И как будто провалилась под ногами вершина бугра, будто полетела она с бабой Дорой на руках куда-то вниз, вниз, во мрак, и грозный неудержимый плач вскипел в ней.
Старуха молча, собрав вокруг рта скорбные морщины, высоко воздев лохматые брови, одернула на теплых сильных ногах Бэлы завернувшийся подол сарафана и перекрестилась.
— Бог дал ангельскую душу. Жалко ей, вишь, бабку чужую, а на что ей чужая бабка? — бормотала старуха. — Господи, не обойди ее своей милостию! Господи, защити ее! — прошептала она и стала часто крестить лежавшую на земле девушку.
Бэла вскоре затихла, но осталась лежать, будто уснув, и баба Дора ласково заговорила:
— А сарафанчик-то не испачкай, Белочка, встань, дочка. День-то какой ноне — как слезиночка божья. На огородах, в садах ботву жгут да листья. Вон дым-то какой: желтый-желтый, осенний. Так и стелет по всей земле. Яблочков нынче, гляди-ко, какой урожай — и ведь червяк не тронул, и роса плохая не пала.
Бэла поднялась с земли, платком вытерла лицо, откинула назад волосы. Земля раскрывалась перед ее заплаканным лицом вся желтая. В садах среди опадающей листвы обильно и ярко пестрели яблоки. За поселком виднелся светящийся багряно-желтый лес, выбежавший длинной полосой на край равнины. Посреди жухлой равнины двигалась темная цепочка электропоезда.
Над садами клубился дым, раскручивался в воздухе и таял в вышине. Дым вовсе не был желтый, как сказала старуха, был светлый, чуть голубоватый, а в тени своих изгибов густо-синий.
— Бабушка! — тихо позвала Бэла. — Правда, здесь хорошо?
— Хорошо. Тучки легкие, дождя не будет.
— Давай всегда будем сюда приходить?
— Дак хлопотно очень, Белочка, — ответила старуха.
И не стала она говорить девушке, жалея ее, что в последний раз, может быть, глядит с высоты холма на божий мир, что зимой надо ей непременно помирать… Но тут же и подумала с кроткой печалью: нешто пожить еще годик-другой? Ведь вот же есть еще на земле человек, не чужой для нее, и она теперь вроде бы для него не чужая…
Погасшее было на минуту солнце вышло из-за облака, зажгло его тонкий край, и вниз ударил луч — и, ярко-алая, засветилась одежда, и знакомое лицо, доброе и грустное, улыбнулось бабе Доре. Тогда она поняла, что человеческое счастье пахнет землею и травами, что дает оно великое успокоение и что даже светлые ангелы и крылатые серафимы на небе желают, может быть, только его и безутешно тоскуют по нему.
