— Ну вот и дождались, как же. Сведут тебя в могилу твои собаки. Их вон сколько по всему Кунцеву носится, а ты за одной вздумал бегать. Да разве сам черт ее найдет теперь, ежели потерялась? Ну, был бы еще здоровый человек, ну ладно. А то ведь мотаешься, куда — на Сходню! Не обедает, нервничает, а потом лежит на диване. Ты что, Степан Егорыч, шутить, что ли, изволишь? Какие-то вы сумасшедшие, ей-богу. И ты, и твой Рувим Борисович. Тоже ведь старый человек, еле ноги таскает, а туда же — ни днем ни ночью покоя не знает. (Рувим Борисович был товарищ Бабуркина по секции охраны животных.) Ну что вы хотите с этими собаками, кошками, спрашивается, что?
— Чтобы жили, Лизуша… ох ты, моя голова, — слабым голосом отозвался Бабуркин. — Окрошечки бы холодной изготовила, мать.
— Ну да, конечно, чтоб животные всякие жили, а человек чтобы из-за них в гроб лег, — сурово произнесла Елизавета Павловна, но суровость эта ничуть не затронула мужа: он уже привык к подобным ее отповедям.
На другое утро ему было нехорошо, и он решил и на самом деле не ездить, отлежаться дома. Да и Рыжули было жалко — уже сколько дней сидит без утренних прогулок. Но вдруг неожиданно зазвонил телефон.
— Дядь Степ, это вы? — спросил детский голосок, часто дыша.
— Я. А это кто?
— Дядь Степ, это я, Жанка.
— А-а. Что тебе, детка?
— Дядь Степ, а где Гай?
— Гай?.. Нету его. Я отдал.
В трубке смолкло, но слышно было, как девочка дышит. Потом она тихо, дрогнувшим голосом произнесла:
— Зачем отдали? Это же моя собака.
— Вот те на, — растерянно ответил Бабуркин.
— А мы дачу купили, дядь Степ. Папа говорит, Гая можно взять на дачу.
— А зимой? На зиму куда его? — заволновался Бабуркин: он почувствовал, что тут что-то может получиться.
— Не знаю, спрошу у него.
— Ну, в крайнем случае можно у соседей оставить или у сторожа, — стал он предполагать. — А дача у вас какая? Сторож есть там?
— Не знаю. Я спрошу, дядь Степ.
— Спроси, детка, а потом еще позвони.
— Ладно. А Гая вы заберете?
И только тут дошло до Бабуркина, как нелеп весь его разговор с девочкой. Собаки, может быть, давно уже в живых нет… И однако он почему-то не стал говорить ей правды, а только сказал:
— Постараюсь, ничего не обещаю, но постараюсь, детка.
И тут же, собравшись, он снова поехал на Сходню.
Гай нашелся через два дня, нашел его сам Бабуркин. В это утро, выйдя из электрички и взойдя на переходной железнодорожный мостик, он увидел на прилегавшей к вокзалу улице компанию игравших ребятишек и возле них поджарую желтую собаку. Ребятишки тащили какой-то картонный ящик за веревку и собирались свернуть в проулок, собака потрусила за ними, и тут Бабуркин громко позвал: «Гай! Гай!» Она остановилась и, знакомо подняв одно ухо, стала оглядываться.
— Гай! Гаюшка! Сюда! — закричал Бабуркин во все горло и стал размахивать над головою свернутой газетой.
Гай увидел его и, отстав от ребятишек, потрусил в сторону вокзала, на бегу продолжая высоко держать голову и стараясь не потерять его из виду. Подбежав к крутой лестнице переходного мостика, он резко взвизгнул и бросился вверх, срываясь лапами на ступеньках, протискиваясь между ног переходивших мостик людей.
— Ах ты пропащая душа! Гаюшка, дурачок мой, где ты шлялся так долго? — тихо бормотал Бабуркин, обхватив ладонями голову замершей собаки, заглядывая ей в глаза.
Люди, проходившие по мосту, с удивлением глазели на пожилого человека, который, присев на корточки перед худой желтой собакой, ощупывал ее дрожащими руками, бормотал что-то под нос, не обращая ни на кого внимания. Собака спокойно стояла перед ним, прижав уши, блаженно сощурив глаза, вывалив мокрый язык и медленно помахивая хвостом.
Гай неузнаваемо исхудал, ребра его туго распирали пыльную жесткую шкуру, брюхо крутой аркой было подтянуто к самому позвонку. На передней лапе появился наплыв опухоли, след зажившего скрытого перелома; до пятки не давал дотронуться — видимо, там был сильный ушиб. На шее вместо старого ошейника с номерком болтался кусок тонкой пеньковой веревки.
— Что с тобой сделали, Гаюшка мой!
Но главное, в чем изменился Гай, это были не худоба его и не раны: в нем появилась какая-то особая сдержанность и неисчезающая сосредоточенная настороженность. Раньше ни минуты не обходилось без упругих прыжков, неожиданных мокрых поцелуев, без гулкого, отрывистого лая — теперь же Гай, казалось, вовсе потерял голос и как-то очень недоверчиво, невесело смотрел в глаза.
Вновь водворив Гая на старое место возле пункта утильсырья, Бабуркин препоручил пса заботам дворника Коли Сафарова, а сам занялся своей болезнью, стал ходить ежедневно в поликлинику на процедуры.
