— Чего ты надумала, мать, есть ли у тебя совесть? Голодаем ведь, работать надо идти на льнофабрику или лес рубить, там хоть пайки дают, а куда я ребят дену?
— Не мешай, — прошелестела старуха, едва шевельнув беззубым ртом. — Не мешай… Маленько осталось, я знаю. Наладь свечку-то, Дуся… ради бога.
— Не за себя ору, за ребят! Как мы одни останемся, что делать будем? — плакала дочь.
— Господь знает, — отвечала мать, затем, уже все перепутав перед смертью, сказала нечто несуразное: — Когда Софрон Охремыч придет, вели ему, дочка, чтобы гвоздей поболе набил в гроб… Там ниче не будет.
Вместе с тремя старушками свезла она мать на кладбище; та из старух, которая считалась «монашкой», почитала что-то церковное у могилы — и разошлись. Охотница тащила домой сани, на которых когда-то возила кабана, а сегодня гроб с матерью. И, переходя через заснеженное поле, белое и равнодушное, она увидела возле купы деревьев, образующих знакомый колок, небольшое темное пятнышко. Волк! И подивилась про себя Охотница такой несуразности: что шапка волчиная на ней, а сам зверь вроде бы стоит все еще там, где стоял когда-то. Словно никуда время не сдвинулось, а она сама только что отпугнула дикого зверя, и мать не похоронена, и дети ее бродят еще в цветах среди пчел и шмелей, весело дудя губами, и убитый Бахомом кабан лежит сзади на санях — она обернулась и словно бы увидела его истерзанную до красного мяса, пустобрюхую тушу, громадную голову с закрытыми глазами, с торчащими клыками, со снеговой нашлепкою на пятачке. Грозная щетина у кабана была забита снегом… тем же белым снегом.
Придя домой, Охотница достала из чулана отцовское ружье, шомпол из красного дерева, тяжелый ящик, набитый мешочками со свинцовой дробью, с «жаканами», довоенным порохом в пачках, тщательно завернутых в промасленную бумагу. И пока орали голодные дети, она, не обращая на них внимания, чистила ружье, набивала патроны и подгоняла по себе патронташ.
Первым зверем, попавшимся ей навстречу, оказался заяц, который помчался через поляну, вихляя на бегу и оглядываясь то одним глазом, то другим. Она выстрелила не целясь, заяц кувыркнулся в снег, сея вокруг горошины крови. Охотница схватила его за уши и тут же повернула назад, к дому.
С того дня и повелось, что она сразу же уходила из леса с первой добычей, какая попадется: ее дело сводилось вроде бы к тому, чтобы прийти в какой-нибудь лесной угол, где ее ждала добыча, выстрелить в нее, забрать и торопливо отправиться назад к детям, оставленным без присмотра. Успех столь налаженного дела зависел единственно от меткости стрельбы, чтобы не случилось подранков, за которыми надобно гоняться по лесу. Стреляла же она без промаха на всем расстоянии, на которое било старое одноствольное ружье. Когда-то, еще учась стрелять по приколотым на ветки бумажкам, она удивляла отца тем, что стреляла быстро, навскидку и всегда попадала. Подняв ружье, она на миг как бы сама становилась этим ружьем, направленным вперед так, чтобы заряд попал в цель. Тетерева, глухари, зайцы, еноты и белки, кабаны, рябчики и дикие утки падали на землю уже мертвыми — никогда Охотнице не приходилось добивать их. Не брезговала она и ондатровым мясом, и цаплями, и журавлями, не варила детям лишь лисье мясо да не трогала громадных черных воронов, пожирателей падали.
Деревенская сплетница Марфа Захаровна по прозвищу Немощь открыла всем, что Охотница знает от погибшего Бахома некое слово, на которое идет лесной зверь. И по этой причине, мол, между лесом и Охотницей есть уговор, что ей всегда будет легкая добыча. Немощь рассказывала, что, когда она ходила за грибами, ей было видение, как два лисовина гонят по открытой поляне зайца, а в конце поляны стоит Охотница и спокойно заряжает ружье.
Как-то Охотница в сумерках пошла к старухе Маречке, неся в рукаве кусок вареной лосятины, зная, что та давно уже не топит печи. На земле была жидкая грязь и снежная каша; деревня, забытая богом и начальством, рано готовилась спать, подслеповато мигая тусклыми огнями керосиновых коптилок за мокрыми окнами.
Уцелевшие на войне мужики, едва возмужавшие подростки и старики, могущие держать топор в руке, сбились в плотничьи артели и разъехались кто куда в отход, в деревне остались одни бабы. Как и в голодную старину, округа все свои надежды связывала с отхожими промыслами, лишь топор да пила на стороне могли обеспечить деревню средствами существования, и семьи терпеливо ждали скорого возвращения своих кормильцев. Но таким, как Охотница или Маречка, некого было ждать, и потому не было предела изумлению Охотницы, когда на полусгнившем крыльце Маречкиной избенки увидела она чужого, совершенно ей незнакомого человека. При неясном остатке дневного света рот, брови его были черными, как вымазанные сажей, и светилось бледное пятно лица, блестели глаза.
— Здравствуйте, — первым поздоровался он.
— Здорово, — ответила она, проходя мимо, перешагивая через две проваленные ступеньки.
