Она не хотела нашего ребенка. «Только аборт! Ничего с ней не случится. Все женщины через это проходят. Сама проявила беспечность. Предохраняться – ее дело». «Ему будет трудно с твоими детьми. У него слабое здоровье». – «У вас оно тоже было слабое, но вы же рожали». – «Я тоже делала аборт. Хотела для себя пожить». – «А я не хочу для себя», – возражала я.
Можно подумать, она не знала, что если в семье ссоры, то еще не рожденные дети инфаркты в утробе матери переносят. У них на нервной почве кучи болезней образуются… А потом еще удивляемся: откуда у малышей от здоровых родителей то рак, то сахар на максимуме, то порок сердца. Даже в старину знали, что хотя бы ради здоровья будущего ребенка надо беречь нервы беременной женщины.
«Что с его мамашей такое? – спрашивала я себя. – Откуда в ней жестокость, махровый эгоизм? Это тупость?»
А он быстро успокоился, спрятавшись за ее спину, за ее жизненный опыт. Он-то мужчина. Дело-то женское, маме видней. Он предал нашу семью, поверил матери, самоустранился. А та продолжала измываться, требовать. И когда у меня случился выкидыш, открыто радовалась… И во второй раз она пыталась помешать, но я во имя ребенка научилась плевать на ее наскоки и вообще на всё их семейство…
Я настаивала уйти на квартиру. Свекровь устраивала истерики. Сын, видите ли, ее бросает. И это при том, что рядом с ней проживало ее огромное семейство. Она просто не хотела лишать себя удовольствия издеваться над невесткой. А муж упорно не желал замечать очевидного, он так и не вышел из подчинения матери, не разорвал пуповины… А ведь даже в Библии сказано: «…Притулись к жене своей». К сожалению, не могла я своей свекрови сказать: «Спасибо вам за сына». И мужу: «Спасибо за любовь, за счастье быть рядом с тобой». Ладно, опущу подробности… Его жалко было. Если бы не мать, из него, наверное, мог бы выйти прекрасный муж, отец. Хотя не поручусь.
Никто больше не позарился на моего раскудрявого черноокого красавчика, так при маме и остался. Ходили какие-то заплесневелые слухи… положим, от лиц заинтересованных, но я не допускала такой мысли и не имела повода усомниться в своем мнении. Крепко мать держала сыночка в руках. Никакую самую распрекрасную женщину не мог он сделать счастливой. Впрочем, для меня это было уже не важно. Было время, когда мне хотелось, чтобы у нас была одна судьба на двоих, чтобы всё с любовью, даже если обмываешь после клизмы… Но не осталось во мне места для таких к нему чувств, вот и ушла.
Почему же так получалось, что его желания всегда были моими, а мои – не его и не его мамаши? Он ее слова повторял, их мнения совпадали? Своих не имел. Иначе в этой семье и не могло быть. В борьбе двух женщин за одного мужчину победила мать. Собственно, я не боролась. Я тащила на себе все заботы о семье, думала, если сразу не могу ничего изменить, смирюсь до лучших времен. А мамаша продолжала строить козни. Как она изощренно издевалась! Самым мучительным были даже не ссоры, не ругань в семье, а равнодушие, безразличие, отчуждение мужа. Убивало чувство ненужности ему, отсутствие своей семьи как таковой, неуверенность в будущем.
Так будет всегда? Зачем мне его неприступная невозмутимая закрытость?.. За нею прячется пустота, которую сложно уличить. Я же ничего кроме обид не выношу из нашего общения. Он даже простые, казалось бы, любезные фразы говорил со злым напором, словно боялся, что его заставят в чем-то уступить. «Ты счастливый человек: тебе в одно ухо влетает, в другое вылетает, – шутя говорила я ему, – а в компьютере моей индивидуальной памяти все записывается и будет сохраняться всю жизнь. У нас, женщин, очень крепкая эмоциональная память».
Разве женщина приходит в этот мир, чтобы при муже осознавать свое одиночество? – злилась я. – Черта с два он теперь дождется от меня хоть одного доброго слова. Хватит, никаких благодеяний, покатался на дармовом хребте, научил жить. Его мамочке никакая, пусть самая идеальная, женщина не будет мила. Она никого не хочет видеть рядом со своим сыночком, ни с кем не пожелает делить его любовь. «Пусть теперь в ней черти бродят для какой-нибудь другой… может, стерве попадется в лапы и сама наплачется вдоволь, – пожелала я злорадно. – Прости меня, Господи! Каюсь, грешна»... И вернулась в общежитие. Нас там таких, осчастливленных мужьями, было пруд пруди. Ничего, не пропала!
Чехов считал, что миром правит случай. Он тоже не из числа счастливчиков, хоть и не был обделен талантом. А мне, видно, сам Бог повелел не надеяться на счастье.
– А теперь я замужем за внуками, – усмехнулась Лиля и расправила плечи. – Вот ты, Инна, говоришь, что мы не знаем или не замечаем, когда бываем счастливы. Но мы знаем, когда несчастливы, и потому всегда в поисках.
«Я далека от мысли, что это привычные жалобы. Глубоко загнанные обиды и разочарования, накапливаясь, с возрастом стали невыносимо распирать сердце. Она уже не может жить с этим», – поняла Лена причину откровенности Лили.
