– Федор считал позором уходить из семьи, а жить непорядочно – нормальным, но не мог дать обоснование своим прихотям. Мама поощряла, значит, все хорошо. Он так и остался на всю жизнь ее капризным ребенком. Нельзя матерям прощать такое воспитание. Сам не умел любить и не верил в мою любовь, воспринимал ее как женскую слабость. Отсюда и разочарования. Жили, не понимая друг друга, будто говорящие на разных языках. Ни нежности, ни ласки… ни для души, ни для плоти. Не обрела я с ним, как говорится, «ни неба, ни земли обетованной». И отцом не был образцовым. Ни потискать, ни поиграть, ни посмеяться вместе с детьми, ни поговорить по душам, ни тем более научить чему-либо. С нашей собакой был нежнее. Занят был исключительно только собой. Может, и правы современные ученые, что игрек-хромосомы деградируют и погибают в восемь раз быстрее, чем икс. Вымирают настоящие мужчины, – вздохнула Эмма. Она никак не могла успокоиться и перекрыть клапан потока горьких излияний.
– Ученые исследовали наличие гена стыда? Слышала звон, но не знаешь, где он, – не поверила Лиля.
– Покаяние к твоему мужу может прийти только в случае полного мужского бессилия. И то сомневаюсь. Ведь он гордится тем, что делал? – дерзко и воинственно спросила Инна. – Убивать таких гадов надо, чтобы и не плодились, – зло и решительно добавила она.
– Я мечтала, что моя семья будет зоной чистоты и порядочности, что в ней все будут разговаривать тихими спокойными голосами ласково и уважительно. Ведь муж вырос в маленьком городке, где в глаза осуждали пьющих, дерущихся, где по-соседски, дружески, без стеснения журили и детей, и взрослых… – как-то не очень логично попыталась увести разговор в теоретическую плоскость Эмма.
И снова о больном, только очень тихо, чтобы слышали только двое:
– Мне казалось, что все проблемы в семье можно решить доброй беседой за круглым столом. Этот способ я считала беспроигрышным, – призналась она. – Бывало, требует увеличить число дней без предохранения, а я объясняю, что уже раз рискнули и чем все закончилось? «Тебе несколько минут удовольствия, а я опять стану страдать рвотой, головокружением. Потом через два месяца в больницу на истязание… Ты вон палец порежешь, так стонов на три дня. А меня без сознания поволокут после операции, кровищи немерено потеряю. Слишком неравноценные ставки». Так не понимал, на дыбы вставал. В чем-в чем, но тут я не уступала… Так до оскорблений и угроз опускался.
Женщины потупили глаза, страдальчески морщась. О чем они думают? «Зачем Эмма так… слишком обнаженно… это же слишком личное… неловко как-то… Будто в состоянии половинчатости…» Или свою боль вспоминают?
– А мне мой бывший после развода врать начинал в глаза, мол, ничего подобного не было, ты сама всех этих женщин выдумала, – с печальным недоумением отозвалась Рита. И это тоже прозвучало как-то не очень уместно и неловко. «Лучше бы мне не вмешиваться в разговор», – подумала она, сердито мотнула головой и раздраженно уставилась в неизменную картину противоположного дома.
– Иногда думаю: «Может, уйди я от него, все упростилось бы?.. Нет. Дети чувствовали бы себя обделенными, а благодаря мне они успели повзрослеть без стрессов… Знать всегда больнее, чем не знать».
Эмма замолчала, будто что-то припоминая или выбирая из вороха событий.
Лене подумалось: «На ее долю выпали такие мучения, что каждая женщина, рассказывающая историю своей жизни, осознает, что ее слушает более страдающий и глубоко понимающий человек».
– Иногда один минус каким-то непросчитываемым образом сводит на нет все плюсы, – сказала она вслух.
– Особенно если этот минус длиной в жизнь, – добавила Эмма. – Сорок лет я пыталась объяснить мужу простые житейские истины. Он часто хоть с истерикой, но соглашался. Проходило совсем немного времени, и он снова поступал по-своему – проявлял ко мне неуважение. Он будто постоянно находился в стоячей воде своего незыблемого сознания и понимания. Не скоро я поняла, что эта непрошибаемость у него на уровне генетики и бесполезно что-то предпринимать.
В общем, мне оставалось только поражаться пустоте сердца мужа, его примитивному пониманию любви, его дикому эгоизму. Он никогда не понимал, что мне бывает очень тяжело, что я нуждаюсь в помощи, в утешении. Он воспринимал человека только в связи с тем, что можно от него получить. Ни сочувствия, ни жалости. Ведь как специалисты говорят: никакая обработка не скроет, какой породы дерево. Так и человек: сколько ни лакируй, его гадкое нутро все равно вылезет наружу… И подвернулся же он мне на горе горькое! Много ли мне тогда надо было: поразил исключительностью, благородством, отыскал созвучие душ, закружил весельем. Старше, опытнее был. Это только кажется, что этого мало.
