Гордиан сидел, склонившись над картой, и глядел на начертанную черной краской линию, обозначавшую продвижение римских войск. Линия была прочерчена Мизифеем шесть дней назад, и за прошедшее с тех пор время войска не сдвинулись с обозначенного места ни на шаг… Когда Мизифей проводил линию, рука его тряслась, и черта вышла неровная, рваная… Гордиан пребывал в полном замешательстве, он не знал, куда вести войско, какие вообще предпринимать действия. Мизифей говорил, что нужно укреплять пограничные крепости, усиливать гарнизоны, снабдить их продовольствием и оружием и, дойдя до Церцезиума, лежащего в месте слияния двух рек — Хабора и Евфрата — на границе с Персией, заключить на выгодных условиях мир и вернуться назад, в Рим. Филипп Араб, глядя в упор своими желтыми кошачьими глазами, твердил, что надо не мешкая переправиться через Ерфрат на персидскую сторону и двигаться дальше, чтобы захватить столицу царя Шапура Кнесифонт. Если Гордиан не сделает этого, сенат не удостоит его триумфа. Не будет белых лошадей, влекущих колесницу и пленных, которых в оковах поведут вслед за колесницей, не будет радостных криков и… Но разве он, Гордиан, оправился сюда, в Персию, за триумфом? Разве ради этого он открывал храм двуликого Януса? Солдаты будут недовольны, если он не пойдет дальше, твердит Филипп и уговаривает поторопиться. Но солдаты уже недовольны. После штурма Нисибиса — персы сопротивлялись лишь один день — Гордиана начали преследовать неудачи. Внутри крепости хлебные запасы оказались слишком малы, а новые караваны с продовольствием не прибывали. Мизифей обещал, что хлеб из Антиохии должен вот-вот прибыть, и нечего ждать его в Нисибисе, понапрасну тратя время. Оставив в крепости сильный гарнизон и специальный отряд для сопровождения каравана с хлебом, армия двинулась к Церцезиуму. В прежние, более суровые времена солдаты таскали на себе мешки с провиантом, нынешние вояки привыкли шагать налегке. Следом за ними тащился обоз. В этот раз у них был с собой лишь пятидневный запас пищи. При самом скором движении — лишь на половину пути. Но марш-броска не получилось, шесть дней назад римское войско остановилось.
Собирается Гордиан переправляться через Ерфрат или нет, надо все равно дойти до Церцезиума, укрепить крепость… И послать гонцов, чтобы поторопили обоз с провиантом… Как-то путано он рассуждает, хватается то за одно, то за другое, не в силах выстроить мысли в логическую цепочку. Ученику прославленного ритора Мизифея не пристало так рассуждать… Гордиан провел ладонями по лицу. Сейчас он чувствовал себя таким же беспомощным, как в тот момент, когда преторианцы вели его в свой лагерь, а по улицам Рима волокли обезображенные тела Бальбина и Максима Пупиена… А он-то уже воображал себя умудренным опытом правителем, который может возродить мощь Рима… Еще шесть дней назад он был в этом уверен, а сегодня…
Можно отдать приказ… Какой? Кому? И будут ли его вообще исполнять? Гордиан ощущал разлитую в воздухе тревогу. В армии назревал бунт… Точно такую же тревогу он ощущал ее в Риме, когда с постаментов летели статуи Максимина. Теперь она пропитала воздух римского лагеря, а император не знал, жертва каким богам может заставить ее исчезнуть.
— Будь здрав, Гордиан! — по-солдатски приветствовал его знакомый голос.
Гордиан поднял голову. В палатке стоял Филимон и отряхивался, приводя себя в порядок после превращения в человеческий облик.
— Что-то вид у тебя нехороший… В Антиохию пришло известие, что тебя ранили в под Резайной… Что ж ты так?.. Неужто Архмонт плохо научил тебя махать мечом?.. Я, конечно, понимаю, что бой — это не учеба. Ну да ничего, в другой раз пойдет половчее.
— Рана уже зажила, — сказал Гордиан. — Я о ней и не вспоминаю.
— А в чем дело?.. Что не так?
— Дело в хлебе… Его ждали в Нисибисе еще в прошлом месяце, а повозок все нет и нет.
— Ого, оказывается, наш друг Теофан попал в самую точку. Неужто умница Мизифей что-то напутал? Надо бы его спросить…
— Это невозможно…
— Впал в немилость? Вот уж не думал… — Филимон растерялся и замолчал, не зная что сказать.
— Мизифей вчера умер.
— Что?.. Погиб?
— Две недели его мучил кровавый понос… Но до последнего дня он пытался исполнять свои обязанности… Лекари сказали, что эта болезнь родилась от гнилой воды… Шесть дней назад ему стало совсем плохо, и я велел войскам остановиться…
Шесть дней ожидания, отчаяния и надежды. Гордиан почти не спал, не отходя от кровати Мизифея. Он послал гонцов в Нисибис и даже в Антиохию за знаменитыми врачами, хотя знал, что те не успеют прибыть. Он молился Аполлону и Эскулапу, но в ответ на его просьбы боги слали лишь дурные знамения.
Гордиан не мог говорить дальше и затрясся от рыданий. Филимон не знал, как его утешить.
В голове вертелось: «Что-то Риму в последнее время не везет…» — но вслух он этого не стал говорить.
