Мономах и эти годы побывал в Ростово и Суздале, которые быстро отстраивались после пожаров и разорений все того же несчастливого 1096 года, заезжал он в Смоленск и в Любеч. И всюду вместе с ним ехала Гита. Ей было уже за сорок. Она стала чаще болеть, потеряла прежнюю легкость и стремительность в походке, теперь уже не выезжала на охоту вместе с князем и перестала садиться на коня, но упорно интересовалась всеми делами княжества, следила за жизнью своих сыновей: ведь они сидели и в Новгороде, и в Ростове, и в Смоленске, становился юношей Святослав, подрастал и маленький Юрий, которому тоже нужен был стол. Она тряслась в летнем возке под жарким молодым июньским солнцем, укачивалась и засыпала под медвежьей полстью в зимнюю стужу, слыша сквозь сон завывание метельного ветра, а потом, сидя рядом с Мономахом, слушала молодые запальчивые речи сыновей, постигала цепким, практичным женским умом тайные нити междукняжеских хитростей.
Он привык к ней, к ее частому молчанию и отрывистым словам - Гита хотя и освоила в совершенстве славянскую речь, но стесиялась много и долго говорить по-славянски, - к ее сосредоточенности и деловым немногословным советам, к ее постоянной готовности поддержать его, ободрить, успокоить.
Когда междоусобица затихла, сошла на нот, исчерпав все свои явные и тайные возможности, стало ясно, что-больше всех в выигрыше от нее остался не участвовавший в ней Мономах. Он не потерял ни одной волости, города.его не горели и не разорялись, но лишь отстраивались и укреплялись, воины не гибли в ожесточенных сечах и исступленных приступах. По мере того как н Свя-тополк, и Давыд, и Ростиславичи вели на Русь по очереди венгров, ляхов, половцев, Мономах оставался в стороне от сговоров с иноземными владыками.
Он не раз говорил своим ближним людям в Переяслав1-ле и Ростове, Суздале и Смоленске, что вести на Русь иноплеменников ради своих княжеских выгод - это большой грех и преступление перед Русской землей, и эти слова Мопомаха шли по земле, разносимые его при-спешгшками и всеми, кто был недоволен княжеской которой, кто старался сохранить единство Руси. А такие люди были и в Киеве, и в Чернигове, и на Волыни и в иных местах, - видные воеводы и бояре, митрополит Николай и печерские монахи, которые искони стояли за сильную, независимую пи от каких иноземных влияний Русь.
Чем шире и ожесточенней: катилась по Русской земле котора, тем больше возвышался в отдалении облик Владимира Мономаха - устроителя Любечского съезда, противника половцев, князя, охранявшего русское приграничье; тем больше суетных послов прибывало к нему в Переяславль, выговаривая обиды князей друг на друга, сея пустые, никчемные словеса.
Летом 1100 года старшие князья наконец уговорились вновь собраться на совет, чтобы окончательно прекратить междоусобицу, спросить строго с ее зачинщика - Да-выда Игоревича. Святополк звал князей в Каев, но, как и в прошлый раз, князья отказались ехать к нему. Кроме того, было видно, что Святополк хочет закрепить за собой Владимиро-Волынский стол, и Мономах со Святославичами не хотели столь большого усиления Свято-подка. А тот как паук ткал, пе торопясь, свою паутилу: обвинял во всем Давыда, подговаривал против него Рос-тиславичей, упрекал среди своих людей Мономаха, что его сын Мстислав сидит в Новгороде не по чину, что испокон века там сидели дети старшего, киевского князя - и Владимир Ярославич еще при Ярославе Мудром, и он, Святополк, при Изяславе. Теперь же там - место его, Святополкова сына. Мономах слушал доходившие до него вести из Киева и понимал, что Святополк в обмен на Новгород будет требовать Владимир-Волынский, Обставлено же все будет по-иному - как наказание Давыда за своеволие и клятвопреступление.
Но противиться Святополку - значило бы начинать новую распрю, между тем как в степи на правобережье Днепра все более и более усиливался Боняк, а Шарукан создал между Доном и Днепром огромное объединенное половецкое царство и грозил Русским землям новой нескончаемой войной.
Во второй половине августа князья съехались в небольшой городок Витичев, что стоял на речке Бете неподалеку от Киева.
Они разбили свои шатры под городом, сели там в окружении своих бояр и дружинников: Святополк, Владимир Мономах, Давыд и Олег Святославичи, Давыд Игоревич. Володарь прислал с жалобой па Давыда Игоревича своего посла.
Князья решили пригласить Давыда и объявить ему все его неправды.
И вот вес они сидят на ковре в шатре Святополка, а напротив них сидит на ковре же Давыд Игоревич. Князья молчат. Давыд смотрит иа них трусливыми, бегающими глазами, наконец набирается духу, спрашивает: «Зачем звали меня? Вот я. У кого иа меня жалоба?»
От имени князей ему ответил Мономах: «Ты сам прислал к нам: «Хочу, братья, прийти к вам и пожаловаться на причипенную мне обиду». Вот ты и пришел и сидишь с братьями своими на одном ковре - так чего же не жалуешься? На кого из нас у тебя жалоба?»
