Самым главным у них в банде Гонья, что в переводе на местный, что-то вроде: «Хороший слух». Толковый такой парень — правильный. По характеру спокойный и неразговорчивый, но вот на счет послушания — суровый. Выполнения приказов требует беспрекословного.
Первый раз все объясняет обстоятельно, вдумчиво, с улыбкой и доброжелательно, по полочкам раскладывает, вопросы задавать уточняющие просит, выслушивает, отвечает на вопросы, а на второй раз, если не понял, то просто в лоб бьет, без всякого выражения эмоций. Шлеп и все. Лежи думай. Меня, кстати, не трогал пока. Скорее всего не потому, что я такой сообразительный и исполнительный перец, а потому, что относятся ко мне тут как к ребенку. Так и говорят: «Пусь», в переводе на русский: «Малыш, или сосунок», а еще тут так личинок называют.
Почему думаю, что он парень этот Гоня, а не особь женского пола? Так тут не сложно догадаться. Во-первых, у него выделяется топорщащиеся внушительное мужское хозяйство. Пусть и прикрытое густым, по сравнению с остальными частями тела, мехом, но такой первичный половой призрак, какой-то там шкуркой не скроешь. Во-вторых, накачанная мышцами грудь, не подходящая для кормления младенцев, ну и в-третьих, эта банда тут на промысле охотничьем. Бьют зверюшек местных, и занятие это, я тебе скажу, не для слабого пола. Опасное занятие.
Саму охоту я не видел, не берут с собой. Уходят утром. Меня оставляют с нянькой, с тем, в кого черный ноготь командира ткнет, а возвращаются к закату, с кусками парного мяса, увесистыми такими, и шкурами, впечатляющих размеров. Потом полночи солят, да и коптят. А так как частенько они раненными приходят, с охоты, с ссадинами и синяками, потому и делаю вывод, что опасное у них занятие — охота эта.
Соль, кстати, тоже не под ногами валяется, за ней ходить приходится. Ее-то добычей мы с нянькой обычно и занимаемся. Увесистой киркой, на деревянную, длинную палку, насаженной, отбиваем белые куски в глубокой яме, и в лагерь относим, там меж двух камней перетираем и в мешки упаковываем. Еще в наши обязанности входит приготовление пищи и обучения Пуся, то есть меня, языку местному.
Пища готовится на костре простая, в основном мясо на углях, без всякого там маринада. На огне подогрели, и полусырое слопали, с голодухи самое то, поверь на слово, за уши хрен оттащишь. Еще компот кисленький, из ягод, что по берегу ручья растут, без сахара. Ничего так, приятный. Я вообще-то не очень такой вкус люблю, но тут привык, даже нравится стал.
Да вот еще что забыл сказать. Себя они называют: «Дроцы», что-то вроде ветра по-нашему, хотя в их понимании это слово имеет более расширенное значение, так как ветер еще и местное божество ко всему прочему.
Всего их в лагере одиннадцать. И они все по характеру разные, точно так же, как и люди. Каждый со своими закидонами. Тот, что сейчас со мной остался, веселый парень, суетливый немного, но толковый. Сидит вон напротив и втирает мне в уши правильное произношение слова мясо. Его болтовню, я конечно буду излагать своими словами — по-русски, на дроцком ты не поймешь вообще ничего. Жуткая тарабарщина.
— Мясо надо говорить правильно, — учитель явно нервничал от моей тупости, — Не муясио, а мясо, не уя, а я, не ио, а о. Мя-со, — выговорил он по слогам и постучал пальцем по моей голове. — Повтори.
— Муясио. — Пробормотал я, и оттолкнул его попытавшуюся снова стукнуть мою голову руку. — Ты себе по тыкве постучи, образина зеленая.
— Вот ведь тупой Пусь, сколько можно втолковывать в твою водянистую голову. Ты наверно специально издеваешься над таким славным парнем как я? Что тут сложного. Мя-со. Повторяй.
— Послушай Дын, — так моего учителя звали. Я высунул язык, показал и спрятал, пока тот не ухватил, были понимаешь инциденты, и постучал зубами. — Я по-другому устроен, тяжело мне, по-вашему, говорить.
— О Свободный Ветер, — закрутил мой учитель руками, это у них что-то вроде нашего: «О мой Бог», — За что ты послал мне этого урода в ученики. — Это он меня уродом назвал. Конечно, зеркала то нет, сравнить не получится, а потом ко мне так заговорщически склонился, прямо носом в ухо, и зашипел. — Давай его на две половинки разрежем, чтобы хоть чуть-чуть нормально выглядеть начал. — Вот гад, это он пошутил так.
— Себе зашей, — огрызнулся я, но злобы не было. Он действительно хороший парень, добрый и веселый. Сидит улыбается, свой язык свой фиолетовый раздвоенный высунул, двумя пальцами сжал, глазом подбородочным оценил манипуляцию и заржал. Шутка ему блин понравилась.
— Смешной ты Пусь.
— Не Пусь я, а Владимир Петрович.
— Влудюсь Пусьтросичь, — Повторил он по-своему, по-тарабарски, и окончательно покатился по траве. — Так все правильно мы тебя называем. Сократи Пусьтросичь, как раз Пусь и получится.
— Слушай, ты, дыня. — Я уже даже злится начал.
— Я не дыня, я Дын.
— Дыня ты, а не Дын. У нас на грядках такое чудо как ты выращивают, самое тупое растение на свете. Вроде ягода, а присмотришься овощ — овощем.
— Ой не могу, дроцев выращивают, вот рассмешил.
