Опять говорили про Россию с ее могуществом, про ее престиж в Азии и что она в силах… Что только на нее можно надеяться, как на каменную стену. Опять про свободное плаванье по всем рекам Китая, о праве торговать и держать послов.
– Право плавания по рекам? – не удержался Путятин.
– В Китае нет совершенного водного транспорта, нет современных пароходов, все торговые перевозки идут очень медленно по рекам и каналам. А когда войдут наши флоты, то начнутся современные перевозки, торговля оживет. Даже пустынные области Китая дадут сырье, лес, начнут заселяться земледельцами. Пока туда еще не проникнут землепашцы.
«Хорошо же», – подумал Путятин.
– На севере начинается весна, – сказал он. – Я иду в залив Печили и буду обо всем толковать. Уверен, что смогу объяснить китайцам, как необходимо пойти им на разумные уступки в их собственных интересах.
Оба посла приободрились. Они пожелали узнать подробности, когда и с чем идет Путятин.
У Элгина опять явились подозрения при памяти про подробности точно таких же былых бесед. Каков же я стал после того, как побывал на войне! Никому не веришь! Все кажется подозрительным. Особенно не веришь тем, кто всю войну сидел за твоей спиной и ждал, когда вода будет достаточно мутной.
Сплин слетел с лица Путятина, когда услышал он, как все флоты пойдут за ним в Шанхай, а оттуда в Печили. Общая волна движения на север увлекает и Рида.
Но Путятин тут все испортил, что-то он там захочет? Или одумался? Понял, что совершил опрометчивость, что в неудобном положении перед нами, что его государь и вся империя предстанут в Европе не в лучшем виде. Пусть задумается. В Европе его выставят к столбу, как предателя общего дела. Кук расславит его. Мы показали в Кантоне, на что способны и что при таких же обстоятельствах можем сделать и на севере. Посмотрим, как в Печили примут Путятина, что ему удастся. А наши корабли понемногу пойдут с грузами, снаряжением и с войсками.
В Гонконге уже шла подготовка. Флот усиливался. Целые эскадры канонерок и больших пароходов прибывали из Шербурга, из Плимута и со Спитхэда. Идет наем транспортных купеческих кораблей и множества джонок большого тоннажа. Придут колониальные войска.
Барон Гро ушел на корабле по своим делам. Французы тоже готовились. Большая часть их флота оставалась под Кантоном. В Макао и Гонконге шел наем кораблей.
В канун отвала парохода «Америка» Элгин обедал во дворце. Путятина и еще раз решил быть честным до конца. Он спросил:
– Зачем вы здесь, Евфимий Васильевич? Какой смысл в том, что вы находились все это время вместе с нами, когда вы можете встречаться с китайцами в любом месте на вашей границе? Ведь вот теперь вы идете в залив Печили. Зачем, зачем вы были здесь?
Путятин впервые за все свои встречи с Элгином и за все эти месяцы так потерял самообладание, что не мог найтись.
Упрямый в своем доверии, Элгин с сожалением почувствовал, что его подозрения усуглубляются, но сам он не поддастся, пока не изучит и не проверит Путятина, как он все и всегда изучал. Пока не будет знать все обстоятельства и не найдет объяснений поступкам посла России. Зачем русские здесь, если они не с нами? Зачем они унижают себя и перед Европой и перед Китаем?
Путятин не смог ничего сказать.
Ответ на этот вопрос Элгин услышал лишь через два года, во время других событий, в другую войну, от молодого генерала русской службы Николая Игнатьева.
Элгин никогда не был хвастлив и, как ему казалось, не переоценивал значения собственной персоны. Теперь испытывал он почти постоянное чувство угнетения и озлобленной жестокости, не покидавшей его и в успехе. При этом он всегда помнил своих предков, свой знатный и благородный род, положение Элгинов в веках, их рыцарские подвиги и заслуги перед королями и отчизной, и этот тоскливый список герцогских заслуг и оттенков чванства давил его, как тяжкий камень. Он признавал свое несовершенство, как и низость всего окружающего. После сражения в Кантоне, в котором он выказал редкую смелость и самообладание, он не испытал восторга. Все закончилось, и он пал духом, ему не хотелось больше возвращаться домой, стыдно было бы взглянуть в глаза своим детям. Он не хотел идти в церковь, ему стыдно было молиться, хотя звон епископского собора звал его к себе. Он полагал, что ему надо не в храм и не на парад, а в цепи и в каторгу, в Австралию. Но заковать его не посмеют, заковать себя он не дастся, и его цепи невидимы окружающим, и он благодарил судьбу, научившую его владеть собой, соблюдать все правила и скрывать свои чувства от суетливого и болтающего мира.
