Напротив Алексея, на свободное место за столом, где лежала карточка на тарелке, уселся встреченный возгласами и поднятыми бокалами молодой человек среднего роста с неясным и добрым лицом. В маленьких русых усах, как с пушком над бледными губами, чисто выбритыми щеками, со светлой головой, он казался безбородым, как отрок, списанный с иконы.
Небольшие глаза его сохраняли все время выражение боли; он как бы чувствовал себя виноватым, или его что-то мучило, и он со смиренным выражением лица терпел, вызывая симпатию у Алексея. Он словно молчаливо просил прощения за свое присутствие у шумной компании, принявшей его весьма почтительно. Все обращались к нему любезно и заискивающе, ухаживали и старались услужить, и даже богатый купец в бриллиантах разок-другой потянулся подлить ему в бокал.
Кто он? Может быть, выскочка? Или… У них ведь и герцога можно встретить там, где не ждешь.
Его глаза где-то блуждали, хотя он успевал за каждым понаблюдать. Он пил в меру, но пил еще, бледнея и становясь все более похожим на святого страстотерпца. По мере того как он пьянел, окружающие становились все более внимательны к нему. Он казался слишком светел и чист, не только глазами и цветом кожи, но и веявшей от него чистотой души и таившейся в нем болью и не подходил к этой шумной компании преуспевающих дельцов.
Эванс подошел к Алексею, показывая, что делает честь своему приятелю, «старому мальчику». Он замечал обоюдную непростоту во взглядах Сибирцева и его визави.
– Я бы желал вам, господа, познакомиться и подружиться, так принято у нас, у русских. Что хотят, о том прямо и заявляют, как в парламенте. Прямо по-саксонски.
Эванс перевел взгляд с одного на другого и обратно, как бы стараясь этим сблизить обоих.
– Вы сражались в Крыму друг против друга…
«Горазд врать мой Коля, – подумал Алексей. – Впрочем, назвался груздем – полезай в кузов, мотай, Леша, себе на ус».
Молодые люди поднялись и назвали себя. Эванс перешел на русский, сказал, что это известный Чарлз Гордон, инженер-лейтенант, под Севастополем у него чесались руки, перешел в строй, командовал в боях, бывал в рукопашных и в разведке, в стычках с казаками, показал большую смелость, прославлен и не раз награжден. Но отказался командовать конным войском, сформированным из татар и турок, объяснив, что не желает иметь с ними дела.
– Вы поляк? – спросил Гордон.
– Я сказал вам, что он русский, – резко ответил Николай.
Гордон встал, потянулся через стол с кушаньями и сильно пожал руку Алексея, словно хотел вырвать ее из плеча.
– Очень рад! Я знаю поляков. «Для поляка две параллельные прямые кажутся лабиринтом», это сказал герцог Веллингтон. У нас в Портсмуте и Саутгемптоне живут и перебиваются триста поляков, ожидая, когда Пам пошлет их поднимать восстание против царя.
«Крепка же рука у этого святого!» – подумал Алексей.
Гости стоя выпили за дружбу Гордона и Сибирцева, и потом все пошло по-прежнему. Николай сидел на торце стола, как капитан в кают-компании. Мир заключен, чего же еще делить. Но Эванс никогда не останавливался на полпути. Кроме того, он угадывал что-то общее в жизни этих молодых людей.
– В Крыму казаки поймали поляков-перебежчиков, привязывали каждого к двум лошадям и разрывали на части, – вымолвил Гордон.
Сибирцев боя не принял.
– Про это вы не первый раз слышите? О таком случае писали газеты.
– «Таймс», – сказал Эванс, – умело пользуется своей репутацией – знает, что писать.
Гордон еще пил и побелел, как бумага. Он, казалось, так ослаб, что сейчас уснет или свалится.
– У русских в музыке только три ноты, – сказал Гордон, вытягивая шею, и для вящей убедительности поднял руку, показывая три растопыренных пальца. Это похоже на то, что Вера про них говорила, что их чувств хватает на одну октаву.
Гордон опять долго молчал и через некоторое время снова повторил:
– У русских в музыке только три ноты.
– Где вам приходилось слышать?
– В Крыму, сэр, – вздрогнув, вежливо ответил Гордон, а лицо его покраснело, и белые ресницы заморгали по-детски, а брови стали еще белей.
– А вы не были в Китае?
– В русской музыке только три ноты, – повторил Гордон. Выражение свирепой решимости и непреклонной воли явилось в его маленьких глазах и на остром лице. И сразу же он опять освятился и кротко молвил:
– Такую же музыку я слышал на Кавказе.
Колька был уже рядом с Гордоном и бесцеремонно ткнул его в плечо. Все вставали, чтобы размяться и подышать.
– Мы к русским не питали в Крыму никакой вражды! – закричал Гордон и, размахивая руками, пошел вместе с Эвансом вокруг стола к Сибирцеву.
– С большой охотой стреляли бы в союзников. Их бонапартизм, чванство, склонность к грабежам и групповым насилиям…
– Убить человека Гордону раз плюнуть, – заметил Эванс, сводя новых знакомых, – но он убивает в честном бою, он быстр, спортсмен убийства. Потом молится, ходит в церковь – и очищен. Живет ангельскими делами и молитвами. Принято в Англии.
Гордону шутка не понравилась. Во-первых, мистер Эванс преувеличивал спортивный азарт сэра Чарльза. Путать себя с Англией Гордон не смел Об Англии он более высокого мнения, чем о себе.
