Он и его люди шли на смерть. Им приказывали сражаться, но никто не вправе пытаться изменять нравственные устои.
– Я не могу заставить своих людей грабить!
Роберт Пиль на прощание полагал необходимым дать щелчок по носу губернатору Индии. Штык – не его чиновничье дело.
Синяя морская бригада в куртках выстроилась во дворе резиденции.
С балкона дворца сэр Джон сказал: «Вы отправляетесь на освобождение форта Лукноу. Там небольшой гарнизон из двухсот солдат едва держится из последних сил. Форт окружен восставшими. Помните, триста наших детей и женщин будут растерзаны, если форт падет. Все европейцы будут вырезаны беспощадно, замучены, если попадут в руки мятежников. Так было в Дели».
Под марш военного оркестра морская бригада зашагала к пристани на посадку на плоскодонные речные суда.
Пыль, пыль, пыль…
С неизменной палкой в руке Роберт Пиль, в белом шлеме с кисеей, ниспадающей на плечи, едет верхом на арабском скакуне. Он снял с парохода «Shanon» большую часть многочисленной команды. Почти всех рядовых, баковых комендоров, квартирмейстеров, матросов первой статьи, так называемых «able bodies», и низших – «ordinaries», и «капитанов над мачтами», и плотницких помощников, и кузнецов, и даже юнг. Всех, кто носит причудливые и многообразные наименования, какие только существуют у людей английского экипажа корабля, чтобы поддерживать в них гордость и рвение к службе, и честь непростоты их должностей. Теперь все они в одном ряду. Все с ружьями и наточенными ножами, в шлемах, маршируют на речные причалы. Пиль быстро, как в панике, выгреб их со всех кораблей, как и со своего парохода. На судах остались поредевшие машинные команды, штурмана со своими помощниками и некоторое число матросов для охраны.
«Он ли это, нежный, умный юноша, с таким упоением внимавший докладу Джеймса, тогда еще не графа Элгина, а Брюса, о великом Мильтоне. А Гладстон тогда еще воскликнул, поднявшись со скамейки из рядов: “Я впервые слышу, что Мильтон писал стихи!”»…
«Мой оксфордский единомышленник, – вспоминал Элгин, – либерал и гуманист…»
А наши мальчики шагали быстро, сознавая, что по приказанию правительства послужат справедливости, уверенные в своей правоте. Тут уж они разделают мятежников, а заодно и всех, кто попадет под руку. Под горячую руку чего не случится!
Да, в доме Каннинга со слугами обращаются хуже, чем с собаками. Собаку, подсвистывая, подзовут, приласкают. Со слугой обращаются здесь как с механизмом.
Английский ребенок ест и пьет из рук индуски, которая привыкает к нему, как к своему. Его холят, ему стелют, обмахивают веером, чтобы не потел, его растят и охраняют. Индусы ведут губернаторскую канцелярию. В их ведении хозяйство и бухгалтерия.
Как ломает себе голову англичанин, начальник гарнизона или форта, или комендант крепости, как его кидает в жар, когда надо сдавать финансовый отчет. Он расстегивается или остается в нижней рубашке. На помощь призывается неизменный бухгалтер, пожилой индус в очках. Они вместе берутся за счета и счеты.
По всей стране индусы служат во всех ведомствах и знают дело лучше, чем стоящие над ними европейцы. А клерки-англичане томятся от жары и скуки, выговаривают у владельцев и директоров компаний право с 12 часов дня и до конца работы выпить два стакана алкоголя в смеси со льдом и соком.
…Получив сведения о предстоящем возвращении морской бригады, сэр Джеймс решил, что может обернуться лицом к Небесной империи. Глупостями и жестокостями местной бюрократии он сыт по горло.
Что же будет делать он сам в Китае? Индия – лоскутная страна. Китай – един. Индия – колония. По всей стране наши форты и отделения торговых компаний, всюду наши чиновники и меняльные конторы. Китай независим. К нему с трудом удается подступиться. Многие обжигали руки. Это страна, правители которой представляют себя преувеличенно могущественными. Дальше установленных барьеров китайцы не пускают европейцев, торг ведут охотно, со сноровкой, нарасхват берут опиум, а нас укоряют в жадных спекуляциях «иностранной грязью»[22].
В дворцовом зале на приеме у губернатора разъяренные коммерсанты с воплями кидаются к Каннингу, требуя еще более ужасных мер против мятежников, издевательств и пыток над захваченными убийцами. И физических, и моральных. Каннинг сочувственно молчит. Он ожесточается, но обнаружить этого не желал бы.
«Высшие чиновники при мне издевались над приговоренными к казни», – написал жене Элгин. Он имел в виду своего оксфордского друга.
…Опять Каннинг орет на приговоренных, плюет им в лицо, бьет стеком, рвет их одежду. Он в бешенстве. Перед его глазами, как он сказал потом, стоят картины растерзанных.
