"Значит, здесь, – подумала Трисс Меригольд, осматривая комнату, гобелены, картины и многочисленные охотничьи трофеи, в том числе шкуру совершенно незнакомого ей рогатого зверя. – Здесь, после достославного разрушения тронного зала, состоялась знаменитая приватная беседа Калантэ, ведьмака, Паветты и Заколдованного Йожа, когда Калантэ дала согласие на этот странный марьяж. А Паветта была уже беременна. Цири родилась чуть больше восьми месяцев спустя... Цири, наследница престола... Львенок кровей Львицы... Цири, моя маленькая сестренка, которая сейчас где-то далеко на юге. К счастью, уже не одна. Вместе с Геральтом и Йеннифэр. В безопасности. А может, они снова меня обманули?"
– Присаживайтесь, милые дамы, – поторопила Филиппа Эйльхарт, с некоторого времени внимательно присматривавшаяся к Трисс. – Владыки мира вот-вот начнут один за другим произносить инаугурационные речи, я не хотела бы упустить ни слова.
Чародейки, прервав кулуарные сплетни, быстро заняли свои места. Шеала де Танкарвилль в боа из серебристых лис, придающем женственность ее строгой мужской одежде, Ассирэ вар Анагыд в платье лилового шелка, чертовски тонко сочетающем в себе скромную простоту и шикарную элегантность. Францеска Финдабайр – царственная как всегда. Ида Эмеан аэп Сивней, как всегда таинственная, Маргарита Ло-Антиль, как всегда – воплощение достоинства и серьезности. Сабрина Глевиссиг в бирюзе, Кейра Мец в зеленом и нарциссово-желтом. И Фрингилья Вито. Удрученная. Грустная. И бледная прямо-таки смертельной, болезненной, какой-то даже призрачной бледностью.
Трисс Меригольд сидела рядом с Кейрой, напротив Фрингильи. Над головой нильфгаардской чародейки висла картина: наездник мчится галопом среди рядов ольх, ольхи протягивают к нему чудовищные руки-ветви, издевательски скалятся страшными пастями дупел. Трисс невольно вздрогнула.
Стоящий посреди стола трехмерный коммуникатор действовал. Филиппа Эйльхарт заклинанием повысила резкость изображения и звук.
– Как вы видите и слышите, – сказала она не без ухмылки, – в тронном зале Цинтры, этажом ниже, точно под нами, владыки мира сейчас принимаются решать судьбы именно этого мира. А мы здесь, этажом выше, присмотрим за тем, чтобы мальчики не очень-то резвились.
***
К воющему на Эльскердеге существу присоединились другие. Бореас Мун не сомневался: это не волки.
– Я тоже, – сказал он, чтобы оживить замершую было беседу, – мало чего ожидал от цинтрийских переговоров. И вообще никто из тех, кого я знал, не надеялся, что из них будет что-нибудь путное.
– Важен был, – спокойно возразил пилигрим, – сам факт начала переговоров. Простой и прямой человек – а я, с вашего позволения, такой человек и есть – думает просто и прямо. Простой человек знает, что дерущиеся короли и императоры настроены друг против друга так воинственно, что, будь у них достаточно силы, они просто поубивали бы один другого. А ведь перестали убивать и вместо этого уселись за круглый стол. Почему? Да потому что силенок-то уже нет. Проще говоря, они бессильны. И из-за этого бессилия их солдаты не нападают на дома простых людей, не убивают, не калечат, не сжигают хаты, не режут детей, не насилуют жен, не угоняют в неволю. Нет. Вместо этого владыки солдат столпились в Цинтре и совещаются. Возликуйте же, о едоки хлеба. Возрадуйтесь!
Эльф поправил прутиком стреляющее искрами полено в костре, искоса взглянул на пилигрима.
– Даже простой и прямой человек, – сказал он, не скрывая сарказма, – даже радующийся, да что там, прямо-таки ликующий, должен понимать, что политика – та же война, только малость по-иному ведущаяся. Должен понимать и то, что переговоры – тот же торг. У них одинаковый самодействующий приводной механизм. Достигнутые успехи обусловливаются уступками. Здесь выгадываешь – там теряешь. Иными словами, чтобы одних можно было купить, других необходимо продать.
– Воистину, – сказал после недолгого молчания пилигрим, – это настолько просто и очевидно, что поймет любой человек. Даже очень простой и прямой.
***
– Нет, нет и еще раз нет! – взревел король Хенсельт, дубася кулаками по столу так, что повалился кубок и подскочили чернильницы. – Никаких дискуссий на этот счет! Никаких торгов по этому вопросу! Конец, schlus [конец (нем.).], deireadh!
– Хенсельт, – спокойно, трезво и дружелюбно проговорил Фольтест, – не усложняй. И не компрометируй нас своим ревом перед его превосходительством.
Шилярд Фиц-Эстерлен, участвовавший в переговорах в качестве представителя империи Нильфгаард, поклонился с лживой улыбкой, коия имела целью дать понять, что фокусы каэдвенского короля нимало его не волнуют и не занимают.
– Мы договариваемся с империей, – продолжал Фольтест, – а между собой вдруг начинаем грызться, словно псы? Стыдись, Хенсельт.
– Мы договорились с Нильфгаардом по таким сложным вопросам, как Доль Ангра и Заречье, – с кажущимся равнодушием проговорил Дийкстра, – было бы глупо...
