Полторы тысячи локтей в длину было поле, где велись гонки. Каменная чаша, построенная еще первыми Птолемеями, служила городу верой и правдой сотни лет, то и дело страдая от многочисленных землетрясений и войн. Впрочем, ипподром всегда восстанавливали. Его просто не могли не восстановить, иначе гнев горожан будет таким, что землетрясение показалось бы властям легкой щекоткой. Десятки тысяч человек могли сидеть здесь одновременно. Они поедали устриц, жареные бобы, пирожки и прочую снедь, запивая все это кислым вином. Но если раньше тут наблюдали за гонками колесниц, то теперь главным номером программы были скачки всадников, на которых и делались основные ставки. Это было непривычно, это было ново, и это всем понравилось. И если еще недавно партии «синих» и «зеленых» болели за свои колесничих, то теперь, когда на поле выходил десяток всадников сразу, наступала легкая растерянность. За кого болеть? Ответ был очевиден. Болели за тех, на кого поставили деньги. И это простое решение стало разрушительным для партий болельщиков, которые служили ударной силой при любом мятеже.
— Слушать меня все! — известный всему городу Сигурд Ужас Авар подошел к огромному бронзовому раструбу, в который кричали глашатаи.
Он выпросил как-то раз это право у Стефана, и теперь скачки невозможно было представить без его вступительной речи, которую горожане слушали с плохо скрываемым восторгом. Сигурд командовал двумя сотнями данов и нубийцев, которые поддерживали порядок на стадионе. Вечные беспорядки так ему надоели, что теперь скачки начинались с его угроз, в разнообразии которых он никогда не повторялся. Дело доходило до того, что горожане уже начали делать ставки на то, какую именно кару он пообещает сегодня нарушителям общественного спокойствия.
— Я Сигурд Ужас Авар! Я командовать парнями, который охранять покой тут. Кто буянить и драться, я ловить и ломать четыре конечность! Или больше! Понимать меня? Кто в драке достать нож, я крокодил кормить этот дурак! Я предупредить всех! Вести себя прилично есть, иначе голова отрывать и в задница засунуть!
Речь дана, которому греческий язык не давался совершенно, привела публику в экстаз. По рядам пошла волна, в которой счастливцы, поставившие на переломы конечностей и кормежку крокодилов, получили от соседей по паре грошей. Впрочем, это была разминка. Сегодня будет три заезда. На арену выехали пять болгарских всадников и пять черных, как смоль нубийцев, чью легкую конницу наняли недавно на службу. Стадион взревел от восторга. Всех всадников знали поименно, и половина города сжала в кулаке кусочки папируса с печатью, полученные от чиновников государственного казначейства, которые изнемогали сейчас, пересчитывая горы меди и серебра. Им еще предстоит выдавать выигрыши. Ставки на гонки колесниц больше не принимались, а потому интерес к ним постепенно угасал.
— Дядя Стефан, — невинно захлопала ресницами Юлдуз, которая сидела в ложе вместе с великим логофетом. Она была женой правителя Египта, почти богиней, но от этого живости в княжне не убавилось ни на волос. — А можно я, когда ребенка рожу, тоже в скачках буду участвовать?
— Разумеется, нет, моя дорогая! — посмотрел на нее шокированный Стефан. — Нельзя! Об этом и речи быть не может!
— Конечно, дядюшка, — послушно ответила Юлдуз, скромно опустив сверкнувшие какой-то шкодливой мыслью глаза. — Как скажешь! Я же просто спросила. Неужели и спросить нельзя?
Февраль 638 года. Египетское пограничье.
Время Перет, время всходов. Время, когда крестьяне, не разгибая спины, трудятся на своих полях. Там жирный плодородный ил заполнил земляные клетки, которые задерживают воду после разлива. Влага уходит в землю, напитывая ее до предела, а ту воду, что осталась, крестьяне с помощью шадуфа, кожаного ведра, привязанного к высокому шесту с противовесом, перекачивают выше, туда, где росли сады и огороды. Так было заведено тысячи лет назад, и абсолютно всё в Египте подчинялось этому несложному ритму. Жара и сушь — высокая вода — зеленая трава и урожай — жара и сушь. И так бесконечно. Не успел что-то сделать, поленился или попросту заболел — тебе конец. Ты умрешь с голоду. Такова была суровая правда жизни в этой земле, зажатой между двумя пустынями.
