Дипак Чопра — романист? Автор таких уже давно вошедших в нашу жизнь книг, как "Семь духовных законов успеха", целительской аюрведической литературы и т. д., и вдруг — чисто художественная книга…Можете не сомневаться, что это — не обыкновенный роман. Главному герою — врачу-американцу — открывается Ближний Восток с его постоянной напряженностью — место, где возникли три великие мировые религии; в центре романа таинственные Тридцать шесть, которые держат на своих плечах эту иллюзию, полагаемую привычным миром человека. Появление нового Мессии — или лже-Пророка? Борьба Добра и Зла? Нет, все гораздо сложнее, ибо важнее всего — равновесие.
Нага, Нага!
Пастух умолк. Нелепо одинокому голосу пытаться одолеть безмолвие пустыни. Он искоса взглянул на небо. Солнце, уже снова слепящее, угрюмо висело прямо над тем местом, где змеилось, разрывая горизонт, темное облако песчаного вихря. Оставшись один на один с бурей, отбившаяся от стада суягная овца должна была неминуемо погибнуть. Пастух по имени Самир перебросил винтовку через плечо. Остаток своей небольшой отары он уже загнал в кузов грузовика. Овцы топтались там и жалобно блеяли. От их шерсти исходил свежий запах ланолина и навоза.
Самира прошиб холодный пот. Утрата овцы не сулила ничего хорошего. Лагерь был разбит у подножия потухшего вулкана, возвышавшегося над ровной поверхностью пустыни. Возможно, овца в поисках пастбища поднялась по его склону. Самир решил взобраться вслед за ней.
Большая Сирийская пустыня представляет собой вулканическую равнину, настолько иссушенную и негостеприимную, что кажется заклятым врагом человеческой жизни, давшим обет во что бы то ни стало ее уничтожить. Вместе с тем дорога, ведущая из Багдада в Дамаск, более двадцати веков была прославленным торговым путем. Пряности, шелка — все это было знакомо здешним пескам с самых что ни на есть начал писанной истории человечества. Но то было давно. Теперь же в этой злейшей части пустыни царило поразительное спокойствие — здесь попросту не осталось ничего такого, на что можно было бы позариться.
Еще прошлой ночью небо сверкало звездами, напоминавшими рассыпанные по бархату бриллианты. Дул бесшумный предрассветный ветерок, мягкий, как походка пустынного волка. Тишину нарушал лишь слабый, пробивавшийся сквозь треск помех голос дамасского радио, причудливо перемежавшего пиратские трансляции американской поп-музыки с официальной пропагандой и религиозным неистовством. Наступавшее утро несло с собой конец света: Иерусалим переходил к израильтянам.
В полнейшем безмолвии пустыни израильская война казалась чем-то бесконечно далеким. Сюда не доносилось даже эхо ее истерии и разрушений. Старый пастух-бедуин, закутавшийся от холода в свою куфию, мог спать рядом со своим стадом так же невозмутимо, как если бы он был одной из окружающих скал.
Неделю назад, когда Самир с отарой отправился в путь, войны не было. А теперь святыни святынь Иерусалима переходили в чужие руки. В это утро Самиру было чему себя посвятить. По привычке, рожденной страхом и осторожностью, он протер глаза и выключил приемник — ничто не должно отвлекать его от пересчитывания своего стада.
Раз, два… шесть, семь…
Овцы, теснившиеся в грузовике, составляли все богатство Самира в этом мире, и он лелеял его, как только мог. Вообще-то пастушество у бедуинов считалось занятием детей, женщин и стариков, но отец Самира в прошлом году подорвался на мине, а спустя три месяца у него умерла жена — родами. — Нага!
Он не мог удержаться от того, чтобы звать ее, хотя голос его увязал в тишине. Ветер дул теперь с юга, устойчиво, словно ток воздуха из открытой печи. И тут Самир услышал вой.
Пастух замер, прислушиваясь к возможной опасности. Он не сомневался, что бодрствует, но вой вполне мог прийти еще из его сна — так напоминал он голос терпящей муку души. Волк? Собака, которую увели воры? Самир решил вернуться к грузовику. Здравый смысл взял верх. «Сохрани меня Аллах. Нет бога, кроме Аллаха», — пробормотал он про себя слова молитвы.
Самир шел механически, шаг за шагом, все еще обеспокоенный. Он знал о джиннах — сверхъестественных существах, созданных Аллахом одновременно с мужчиной и женщиной и обитавших в непроглядной тьме. Они не были дружественны человеку, эти злобные карикатуры на людей.
Смертным людям не дано видеть джиннов, однако им известно, что нет ничего соблазнительней силы, которой те обладают, и нет ничего порочней, чем согласиться ее принять. Самир надеялся, что его вера послужит ему прочной от них защитой.
Но что может понадобиться джинну от бедного пастуха?
Отвлекшись от этих странных мыслей, роившихся в его голове, Самир свистнул и позвал еще раз, в надежде, что животное ему ответит. От карабканья по каменистому склону по его ногам пошли судороги, легким перестало хватать воздуха. Он уже совсем было собрался повернуть, когда услышал беспокойное блеянье овцы. Она стояла невдалеке от него, выше по склону, перед грудой валунов, а рядом с ней — хвала Аллаху! — лежали ягнята-двойняшки. Один из них был таким белым, каким может быть только новорожденный ягненок, а второй — черным, как шатры предков. Сердце Самира исполнилось благодарности: двойняшки были хорошим предзнаменованием.
