Все эти земли, руды, леса, заводы принадлежали городам, крестьянским обществам, другим частным лицам.
Только не им.
Спасибо, месье. Спасибо большое, мой князь.
Когда человек являлся продавать что-нибудь группе иностранных капиталистов, на вопрос: «Кому это принадлежит?», можно было смело ответить:
— Кому угодно, кроме одного человека. Кроме него.
Кого, кого только не было в этой предприимчивой толпе, говорившей о миллионах и торговавшей своим отечеством?
Были люди с звонкими именами, но были и с такими, что по всем требованиям благопристойности давным-давно следовало бы хлопотать о перемене фамилии.
Были люди с остатками знатности, но были и с остатками хамства, и из одного хамства состоявшие.
Были такие, которых, несомненно, вы видали раньше в балете, в первых рядах, горячо обсуждавшими в антрактах.
— Трускина 3-я хорошо заносит. Но не тверда в пируэте!
Но были и такие, глядя на которых, вы долго думали:
— Где я это лицо видел?
Не то у Кюба за завтраком, не то на скамье подсудимых? Лица неопределенные. То, что называется:
— Корректные.
И только.
Все они имели одно общее.
Все эти люди, продававшие по частям свое отечество, были из Петербурга.
Впрочем, при взгляде на двоих, троих из них у меня, грешным делом, мелькнула мысль:
— Кажется, я их на Сахалине видел!
По наведенным справкам, впрочем, догадка оказалась преждевременной.
Еще не были.
Если бы кто-нибудь незаметно подошел к такой компании людей, говоривших о вопросах «государственной важности», и врасплох крикнул бы:
— Прокурор!
Я уверен, что девять десятых этих господ моментально спрятались бы под стол.
Через минуту, они, конечно, с достоинством бы вышли из-под стола и сказали:
— Как глупо так шутить! Мы думали — пожар.
Один из этой стаи славных малых преимущественно пред всеми привлек, приковал мое внимание.
Это был высокий, жигулястый малый, с беспокойными глазами.
Глаза его постоянно бегали по всем предметам вокруг, даже по стаканам, — ну, что стакан может стоить? — и мягко и с теплотою останавливались на серебряных ложках.
Его глаза бегали по цепочкам, по булавкам, по пальцам рук у собеседников, словно отыскивали перстни.
И когда вы при нем вынимали не только золотой, но даже серебряный портсигар, вам становилось как-то неловко.
Вы видели, что он устремленными глазами взвешивал ваш портсигар, брал его, в душе уже шел в ссудную кассу, закладывал…
Такой это был предприимчивый человек!
С бумажником, с деньгами, даже с самыми незначительными, с ним было жутко разговаривать.
У него сверкали прямо какие-то рентгеновские лучи из глаз.
Вы чувствовали, что сквозь сукно, подкладку, кожу он пересчитывает деньги в вашем бумажнике.
И вам становилось даже щекотно. Ну, прямо трогает у вас в левом боку.
Не знаю, как другие.
Но мне, когда приближался этот господин, всегда казалось, что последняя стофранковая бумажка свертывается у меня в кармане, как береста на огне.
Так предприимчив был его взгляд.
Когда я увидал его в первый раз, — на меня вдруг нахлынули воспоминания.
Огромные, развесистые платаны Капуцинского бульвара вдруг почему-то съежились и превратились в мелкие колючие ели.
Запахло вереском.
Тайга…
Шум экипажей, голосов смолк. Мертвая, мертвая тишина…
Только дятел где-то стучит.
Стук… стук…
Словно гроб заколачивают.
От компании предприимчивых людей с «группами» вдруг лязгнул стук кандалов. (Они просто рассчитывались с гарсоном и звякали франками.)
И затерянная в тайге Онорская тюрьма.
У отворенных дверей канцелярии скамья, на которой порют арестантов, — «кобыла». Палач и длинные, как удочки, розги.
За столом канцелярии смотритель и доктор.
— Бродяга Иван Непомнящий!
К столу подходит вот этот самый молодой человек с беспокойными глазами, полураздетый.
Глаза бегают вокруг, с предмета на предмет, и кажется, уж тащат со стола чернильницу.
— Подвергался телесным наказаниям?
— Никак нет, ваше выскобродие!
— Карпов, потри.
Надзиратель Карпов берет суконку и трет Непомнящему спину.
— Пробовал! — усмехается надзиратель. Мы глядим.
На покрасневшей спине вдоль, поперек, крест-накрест белые полоски, — следы «заданных» розог.
— Обывалый. Иди, ложись!
Я зажмуриваю глаза. Противный, ужасный свист розги, рассекающей воздух.
— Позвольте вас…
Молодой человек с беспокойными глазами шел на меня с моим знакомым.
Он улыбался мне.
Узнал?
Я готов был кинуться к нему, схватить его за руку.
— Удалось? Бежали? Освободились из того ада? Поздравляю! Как я счастлив видеть вас здесь, среди жизни! Ведь это воскресение! Настоящее воскресение из мертвых!
Но мой знакомый успел отрекомендовать:
— Позвольте вас познакомить. Г. Каталажкин, известный предприниматель!
Какие, однако, бывают сходства!
А он стоял передо мной, улыбающийся!!
Сквозь карман считал взглядом деньги в моем бумажнике, шарил мелочь в моем кошельке. Посмотрел (так мне показалось), который час на моих часах.
И улыбнулся еще раз. успокоительно.
Словно хотел сказать:
— Немного! Но не трону!
Обрадованный, я спросил почти с умилением:
— Устраиваете большое предприятие?
Он отвечал голосом, полным достоинства и снисходительности:
