То, что Власов теперь сделает это, для Гитлера выгодно, это надо использовать, но презрение, непринятие Власова как предателя Гитлер не может преодолеть в себе, хотя для него вроде бы и выгоднее принять план Гелена. Но Гитлер очень часто поступал и будет поступать не так, как выгодно, а как, он чувствует, надо поступить.
Мистически Власов для него – это Паулюс. На Власове вымещает Гитлер то, что он хотел сделать на Паулюсе…
Завершая заседание, фюрер сказал, что следует разослать стенограмму заседания всем командующим.
– Это было бы очень хорошо,-восхитился мудростью фюрера Кейтель. И пояснил, повторяя на свой лад только что прозвучавшие слова Гитлера: – Ибо получается маленький самообман. Люди надеются получить разгрузку, а не знают, какое беспокойство они сами себе создают, какую вонь они заводят у себя в тулупе. [190]
Читаешь стенограмму этого заседания и только удивляешься, насколько схожа она со стенограммами заседаний ЦК ВКП(б) и ЦК КПСС…
Впрочем, мы уже говорили, что по отношению к России и к русским людям фашизм ни в чем не отличался от большевизма.
«Власов и его соратники, – пишет Штрик-Штрикфельдт, – всегда надеялись, что здравый смысл должен когда-то победить. Было роковым для германского народа, что в то время не оказалось рядом с Гитлером никого, кто мог бы ему противостоять».
Поначалу вермахтпропагандовскому начальству Власова казалось, что совещание в Верхних Альпах не отразится на их работе.
Более того, как пишет Штрик-Штрикфельдт, после совещания в Ставке Гитлера положение даже улучшилось… Он рассуждал, что самостоятельная активность Власову и так была запрещена после поездки в Гатчину, но теперь сам фюрер пусть и формально, но согласился с употреблением его имени для пропаганды на ту сторону.
Поэтому в ОКБ никто не волновался…
Правда, генерал Гелен спросил у Штрик-Штрикфельдта, как будет реагировать Власов…
– Я должен,-сказал Штрик-Штрикфельдт, – переговорить с ним открыто. Это принципиальное и, может быть, окончательное решение, которое выбивает почву из-под соглашения, заключенного между мною и Власовым.
– Фюреру Власов не нужен,-задумчиво сказал Гелен. – Но нам всем он очень и очень нужен. Скажите ему это.
Объяснение с Власовым произошло в присутствии Малышкина и Деллингсхаузена.
Штрик– Штрикфельдт сказал Власову, что все усилия офицеров изменить политический курс в пользу Русской освободительной армии окончились провалом.
Теперь Власов знал правду. Для него эта новость оказалась неожиданной и тяжелой.
Штрик– Штрикфельдт попытался ободрить его, передав ему слова Гелена. Больше ему нечего было сказать.
– Я всегда уважал германского офицера за его рыцарство и товарищество, за его знание дела и за его мужество,-сказал Власов. – Но эти люди отступили перед лицом грубой силы; они пошли на моральное поражение, чтобы избежать физического уничтожения. Я тоже так делал! [191]
Здесь то же, что и в нашей стране, – моральные ценности попираются силой. Я вижу, как подходит час разгрома Германии. Тогда поднимутся «унтерменши» и будут мстить. От этого я хотел вас предохранить… Я знаю, что будут разные оценки нашей борьбы. Мы решились на большую игру. Кто однажды уловил зов свободы, никогда уже не сможет забыть его и должен ему следовать, что бы ни ожидало его. Но если ваш «фюрер» думает, что я соглашусь быть игрушкой в его захватнических планах, то он ошибается. Я пойду в лагерь военнопленных, в их нужду, к своим людям, которым я так и не смог помочь.
Генерал Гелен не допустил, чтобы Власова возвратили в лагерь. Срочно был подыскан особнячок на Кибиц Вег. Здесь и поместили взятого под домашний арест генерала-предателя.
Узкий палисадник отделял виллу от улицы. Сзади имелся участок в тысячу квадратных метров. На первом этаже – две комнаты. Одну, с окнами в сад, превратили в кабинет генерала, а вторую – в гостиную и столовую. На втором этаже – три спальни. Для Власова, для его заместителя – генерала Малышкина, для адъютантов Власова и Малышкина. Еще были повара, денщики…
Охраной и всем порядком на вилле, где Власов находился как бы под арестом, ведал теперь Сергей Фрёлих. Поскольку он и обеспечивал «домашний арест» генерала, надо и его представить читателям, тем более, что в дальнейшем мы будем еще неоднократно ссылаться на воспоминания, оставленные им.
Отец Сергея Борисовича (Бернгардовича) Фрёлиха был балтийским немцем из Пернова в Эстонии.
Мать происходила из силезского рода фон Зибертов.
До 1920 года семья Фрёлихов жила в Москве.
В декабре 1920-го переехали в Ригу. Здесь Сергей закончил гимназию. Потом учился во Фридриховском политтехникуме. В 1927 году получил диплом инженера.
«Фрёлих,– пишет Штрик-Штрикфельдт, – был немцем, русским и латышом, то есть он был настоящим европейцем».
Столь лестную оценку Вильфрид Карлович дал Фрёлиху в своей книге. В жизни же он отнесся к приятелю, с которым играл в юности в хоккей, более настороженно.
