– В ходе своих дебатов вы говорили о заключенных как о едином целом. Но это не так. Преступление, за которое полагается смертная казнь, это не «сражались против нас и проиграли». Это измена родине. – Я подождала, пока Нико и собравшиеся до конца осознают, что я пытаюсь до них донести. – Мерхевен, Поммерли и король сговорились низвергнуть закон страны, который был принят правящим в то время органом, Советом знати. В моем понимании это и есть измена. Другие офицеры, которых мы взяли в плен, возможно, не участвовали в заговоре. Судя по представленным свидетельствам, к нему не имела отношения и леди Аполлония.
Конечно, я озвучила лишь половину правды. Разумеется, Полли была активно замешана, но больше никто не должен знать о ее вероломстве, если только это не выяснится на суде.
– Они по-прежнему поддерживают изменников, – возразил Нико.
– Верно, – отозвался Кристос. – Но теперь их мотивы и подоплека действий сильно отличаются.
Он посмотрел на меня и слабо улыбнулся.
– Объявляю голосование! – презрительно фыркнул Нико, стукнув кулаком по столу.
Первым пунктом голосования стала казнь всех заключенных без судебного разбирательства. Большинство – с огромным отрывом – высказалось против. Я тяжело вздохнула: тут же было внесено и одобрено новое предложение – судить каждого пленного по отдельности, и приняли его почти единогласно.
Настал полдень, и заседатели отправились перекусить. Поставками продовольствия горожан все еще обеспечивал на общественных началах Нико.
Не знаю, что сподвигло меня покинуть Публичный архив и направиться в Каменный замок, но именно так я и поступила. Всего лишь немного прогулялась до площади Фонтанов по странно-знакомой лестнице и выщербленной мостовой мимо обезображенного и обгоревшего фонтана. Я всюду прошла беспрепятственно. Караульные меня узнали, ведь им уже доводилось видеть форму армии реформаторов. Женщину в подобном облачении они считали колдуньей, ведьмой, нареченной принца-бунтаря – любым персонажем эпической драмы Галатинской гражданской войны, которым они меня представляли.
«Драма еще не окончена, – напомнила я себе, – мы все еще ее пишем… Пока короля и всех остальных держат в камерах, что у меня под ногами, – ничего не кончено».
– Отведите меня к леди Аполлонии, – велела я сержанту, что стоял в карауле.
– Есть ли у вас позволение правителей? Хочу сказать, не обижайтесь, однако у нас приказ не пропускать посетителей к заключенным. Кроме тех, кому разрешено.
– Предположим, что такого разрешения нет.
Нечеткая расстановка сил на сей раз сыграла мне на руку, но в будущем лучше заранее подумать, где можно воспользоваться своим преимуществом, а где – запрашивать разрешения, которые требуются гражданам. Я чуть не расхохоталась – год назад мне бы и в голову не пришло, что для меня могут сделать исключение из любого правила и закона.
– Ладно, Кортланд, отведи ее вниз.
Леди Аполлонию держали отдельно от мужчин. Стражники, что управляли тюрьмой, по старой традиции распределяли заключенных в мужские и женские камеры, хотя постояльцев у них была жалкая горстка.
С тюрьмой я уже была знакома, поскольку годом раньше провела ужасный день в такой вот сырой и тесной клетушке. Стащить одеяло из общественной кладовой реформаторов я не смогла – пришлось бы давать объяснения, но захватила кусок хлеба и яблоко.
Полли сидела на полу в углу своей камеры в такой же королевской позе, в какой встречала нас в гостиной Вестланд-Холла. Она все еще была в сине-золотом платье, по подолу сплошь усеянном пятнами, а вот шляпку где-то потеряла.
Стражник – Кортленд – отступил в сторону, однако не ушел.
– Не стоит ждать меня, – сказала я. – Я сама могу найти выход.
– Приказано остаться, – отрезал он.
Я пожала плечами. Если стражник отберет у меня еду, которую я принесла Полли, что ж – так тому и быть. Для меня она и такой малости не сделала бы.
– Я думала, мне не разрешены посещения, – дерзко заявила Полли, но подниматься на ноги не стала.
– Мне позволено немного свободы, – отозвалась я, не обращая внимания на маячившего позади Кортленда.
– Власть развращает, – заметила Полли, но без горечи. Я протянула ей еду. Полли встала, тремя грациозными шагами пересекла камеру, взяла хлеб и завернула его в угол одеяла. – Прости, боюсь, я могу сильно проголодаться, прежде чем окончательно избавлюсь от этих забот.
– Думаешь, тебя отправят на виселицу?
– А разве есть сомнения? – Она посмотрела на меня ясными глазами. – Кажется, все-таки есть… Я не питаю надежд. Хотя твоя голова все еще у тебя на плечах.
– Это не возвращение долга. Я не собираюсь платить своей головой за твою.
– Ничего подобного я не ждала.
Я помедлила, но Полли не стала уточнять, чего же она все-таки ждала.
– Вас будут судить всех по отдельности.
– Поэтому пытка просто затянется. Очень умно.
– Я полагала, ты только обрадуешься, узнав, что казнь, скорее всего, тебе не грозит.
– Неужели?
– Если бы Совет этого сильно хотел, уже бы проголосовал за повешение. – Я помолчала, не зная, что хочу услышать в ответ. Благодарность?
