«Какого черта он просит у меня „Истину“? — спросил себя Гиббон. — Боже мой! Неужели… Да нет, не может быть! Они не посмеют!»
Он выскочил из комнаты, бросился на улицу и купил газету в ближайшем киоске.
О, господи! На первой полосе!
Вернувшись в кабинет, он сел за стол и, отдуваясь, начал читать. Он весь трясся, словно получил тяжелую рану в живот.
«РАСПУТСТВО И БАРЫШ, — гласил заголовок. —
Вы корчите из себя праведника. Неоднократно, будучи мэром Мельбурна, вы председательствовали на собраниях и митингах, созванных для борьбы против греха и порока, за нравственное обновление мужчин и женщин… Теперь, в качестве члена правительства, вы провели закон, запрещающий азартные игры, тайную продажу спиртных напитков и другие виды поощрения порока. По-видимому, вам пришлось поступиться своими частными интересами ради добросовестного выполнения общественного долга…»
Гиббон так судорожно комкал в руках газету, что казалось, она вот-вот разорвется.
«…вы сами являетесь владельцем нескольких кабаков, и вам принадлежат закладные на помещения многих других. Таким образом, вы лично заинтересованы в торговле спиртными напитками. Кроме того, мне известно из достоверных источников, что вы агент и юрисконсульт землевладельца Джо Джонсона, который не обрабатывает свои земли, а ведет букмекерство в грандиозных масштабах и имеет в Мельбурне недвижимую собственность, включая несколько ресторанов. Если людская молва — не пустая болтунья, как принято думать, то этому гиганту корысти принадлежат и другие дома, которые пользуются еще худшей славой, чем самые подозрительные кабачки, ютящиеся в темных закоулках».
Сэр Сэмюэл глухо застонал и стал читать дальше:
«…вы не раз давали деньги в долг самой недостойной и безнравственной женщине в Мельбурне — мадам Брюссельс, этому воплощению разврата, которая много лет живет за счет позора своих сестер по греху и чье заведение вот уже свыше четверти века чернит хваленую праведность нашей „волшебной столицы“…»
Гиббон не дочитал статьи. Хуже этого уж ничего быть не может. Отшвырнув газету, он погрузился в мрачное раздумье. Под ложечкой у него сосало, словно он уже несколько дней ничего не ел, и весь он дрожал мелкой дрожью.
Невозможно предстать в палате перед лейбористами после этого! Сейчас же подать в отставку и навсегда уехать из Австралии! Раз его двойная игра разоблачена, какой смысл упорствовать? У него есть титул, есть состояние, а политика ему и так надоела. Чем скорее океанские воды лягут между ним и Мельбурном, тем лучше. Неизвестно, что еще может придумать Джон Уэст. Не стоит дожидаться, когда он бросит бомбу в твою гостиную. От одной этой мысли у Гиббона волосы стали дыбом.
Премьер снова приотворил дверь.
— Ну, раздобыли номер «Истины», Сэм?
— Чему вы рады? — огрызнулся Гиббон. Он терпеть не мог Бонда: вечно язвит, паясничает, — Как бы вам не заплакать!
— А что?
— Вот напишут про ваши земельные махинации или про спикерский жезл, который вы забыли у мадам Брюссельс.
Улыбка сошла с лица Бонда. А ведь верно, чем черт не шутит! Он стал лихорадочно перебирать в памяти происшествия последних дней. Боб Скотт на вчерашнем заседании назвал его земельной акулой! А все этот законопроект. И дернул же черт внести его!
— Уэст не посмеет!
— Как сказать! Я бы не поручился.
Бонд предпочел переменить разговор.
— Звонят уже, идем в палату?
— Вы что? Воображаете, что после этого я появлюсь перед Скоттом и Гарсайдом и перед всей этой шайкой?
