Николай Иванович Нуждин, учившийся у Вавилова и сотрудничавший с ним, выполнил исследование для докторской диссертации по классической генетике, а затем мгновенно сообразил, что её нужно перекроить на лысенковский лад! Всю последующую жизнь Нуждин служил Лысенко и выслуживался перед ним, "заслужив-таки" в качестве гонорара звание члена-корреспондента АН СССР. Только благодаря принципиальной позиции академиков И.Е.Тамма, А.Д.Сахарова и В.А.Энгельгардта Нуждин не про-шел в академики, как того хотели в течение ряда лет Лысенко и покровительствовавший ему Хрущев.
Николай Иосифович Шапиро -- тонкий интеллигент, любитель живописи, внешне спокойный человек вдруг "осознал" после августовской сессии, что дело генетики погублено окончательно, а жить надо -- и решил пойти служить Нуждину в Институт генетики АН СССР в Москве?25
Образованный Михаил Ефимович Лобашев, в будущем зав. кафедрой генетики Ленинградского университета, издал в 1954 году книгу (толстую монографию "Очерки по истории русского животноводства"), основной смысл которой заключался в попытках доказать не просто независимость русского животноводства от западного, а приоритет русских во всех вопросах.
"... в России, -- писал Лобашев, -- незадолго по появления теории Дарвина складывалась самобытным путем собственная теория селекции... И тем более неправильным является мнение, что начинающим русским зоотехникам приходилось идти на выучку к немцам, постигать насквозь проникнутую бездарным немецким педантизмом, загроможденную ненужным хламом немецкую науку" (148).
Правда, могли найтись люди, которые сказали бы, что Лобашев -- убежденный большевик, поддавшийся сталинской установке на борьбу с "безродными космополитами", взялся не за свое дело: он не был специалистом ни в области животноводства, ни в области истории науки, а всю жизнь работал генетиком. Но, доказывая, что "русский паралич -- самый прогрессирующий паралич в мире", он делал это не по незнанию. Когда он писал:
"История русского скотоводства показала неспособность капиталистической системы в России обеспечить непрерывный рост поголовья скота и улучшение его качества. Она поучительна также тем, что наглядно иллюстрирует неизбежность депрессии животноводства в современных капиталистических странах" (149), --
Лобашев раскрывал истинные мотивы, руководившие им -- политиканские.
Много лет своей жизни этот ученый посвятил изучению мутаций генов, пытался открыть (правда, безуспешно) индуцированный мутагенез, и вдруг, рассуждая о скотоводстве, принялся клеймить позором свою же науку -- генетику, порочить метод мутаций, допуская фактические ошибки (а без них этого и не сделаешь). Лобашев писал:
"Морган... доказывал, что мутации генов в хромосомах являются основными материальными носителями наследственности" (150),
хотя Т.Морган доказал роль генов в наследственности, а не роль мутаций этих генов. Но необходимость осуждения морганизма была столь ясна Лобашеву, что научная истина уже не могла не пострадать при этом:
"Теория морганизма-вейсманизма, претендовавшая на всеобщее господство в биологии, оказалась нежизненной... в наше время вейсмановско-моргановская теория оказалась нежизненной... в наше время вейсмановско-моргановская теория оказалась бессильной" (151).
"Забвение и недооценка научных открытий являются характерными чертами именно буржуазной науки, оторванной от народа" (152).
На первенствующие позиции Лобашев выставлял то умозаключение, которое он считал в ту пору самым верным (или "необходимым"?):
"Лишь советская мичуринская биология поставила своей задачей изучить богатый народный опыт... и использовать его в социалистическом животноводстве" (153).
Абба Овсеевича Гайсинович, считавший себя учеником Серебровского, перевел в свое время на русский язык отдельные главы из американского учебника генетики Синнота и Данна. С наступлением тяжелых времен Гайсинович переметнулся в "спокойную" область -- историю науки -- и принялся уснащать том "Избранных биологических произведений" выдающегося русского ученого Ильи Ильича Мечникова -- Нобелевского лауреата, проработавшего значительную часть своей жизни в Париже (с 1887 года до смерти в 1916 году), где он стал вице-директором знаменитого Пастеровского института, такого рода собственными примечаниями:
"Мечников талантливо и самостоятельно развивает дальше учение о естественном отборе, ничуть не смущаясь расхождением в этом вопросе с самим Дарвиным. Особенно рельефно выступает продуманность и последовательность Мечникова, если сравнить его выводы с возникшей четверть века спустя мутационной теорией, которая привела к самым антидарвинистическим и метафизическим выводам" (154).