После вылета из Владивостока я спросил Хрущева, что бы он хотел посмотреть в Академгородке. "А Вы что предлагаете?" Я назвал вначале геологию, механику и химию (катализ, сверхчистые металлы). План посещений воспринимался благожелательно, но когда я назвал Институт цитологии и генетики, ситуация резко изменилась. Хрущев начал говорить со страшным раздражением о Дубинине и его сотрудниках, упомянул о попытке дать нам хороших практиков, но что именно я помешал этому. Хрущев прямо сказал, что при такой ситуации он резко уменьшит финансирование и прочее обеспечение Сибирского отделения. Мои попытки возражать только еще больше его раздражали. Он встал, ушел в другой конец салона и начал разбирать бумаги, подписывать постановления. Мы летели над горами Восточной Сибири, внизу проплывали отличные панорамы, а я никак не мог придумать, как выйти из положения. Так тянулись длинные 2-3 часа.
За общим обедом настроение несколько улучшилось. Я сказал, что хоть я в сельском хозяйстве и генетике профан, но что Лысенко -- мракобес, я уверен. Я напомнил, как мой сотрудник по Украинской Академии наук Н.М.Сытый с помощью мокрого пороха баснословно дешево проложил каналы для осушения Ирпенской поймы под Киевом и как на комитете по Государственным премиям, куда была представлена работа Сытого, Лысенко заявил, что взрывать нельзя -- "земля живая, пугается и перестает рожать"... Обед кончился в непринужденной обстановке.
Визит в Академгородке прошел хорошо, все наши научные направления были одобрены. Институт цитологии и генетики с его кадрами и тематикой был сохранен, но все же было рекомендовано заменить директора. На совещании в узком кругу при участии Н.П.Дубинина директором был назначен Д.К.Беляев, тогда кандидат биологических наук. Дубинин высказал желание вернуться в Москву, где ему была предоставлена возможность работать.
Два года спустя, когда Хрущев еще раз посетил Академгородок, вопрос об Институте генетики кончился шуткой. Зайдя в сопровождении местного руководства в выставочный зал, он обратился ко мне с вопросом: "А где ваши вейсманисты-морганисты?" Я ответил: "Я же математик, и кто их разберет, который вейсманист, а который морганист"... На это и Хрущев реагировал шуткой: "Был такой случай. По Грузинской дороге шел хохол, его остановили яро спорившие грузин и осетин и потребовали: "Рассуди нас. Что на небе месяц или луна?" Хохол посмотрел на одного -- у него за поясом кинжал, на другого -- тоже кинжал, подумал и сказал: "Я ж не тутошний"... Общий хохот, дальше все смотрели выставку в хорошем настроении" (163).
Вернувшись в Москву, Дубинин продолжал руководить Лабораторией радиационной генетики (которую он эти два года запасливо за собой сохранял). Число его сотрудников в Москве не уменьшилось, а даже прибавилось. И если кто и потерпел неудачу, так Лысенко. Его главные козни не удались.
В борьбу с лысенкоизмом вступают физики
Интерес физиков-ядерщиков к генетическим исследованиям возник не на пустом месте. От облучения прежде всего страдали те, кто сам изучал радиоактивные вещества. Мучительная смерть первопроходцев, открывших радиоактивные изотопы, равно как и тех, кто экспериментировал с источниками рентгеновых лучей, а затем начал использовать их в медицине, была платой за неумение и незнание. Физики в двадцатых -- тридцатых годах уже знали о печальных последствиях облучения. Врачи радиологи и рентгенологи стали применять простейшие средства радиационной защиты. В конце сороковых годов, когда наступил этап бурного развития ядерной физики, защита от облучения приобрела особую актуальность. В эти годы страшная картина последствий облучения генов вырисовывалась всё отчетливее. Платой за незнание принципов повреждения генов была лучевая болезнь, подкрадывавшаяся незаметно, поражавшая организмы медленно, но приводившая к смерти.
Поняв первые закономерности влияния облучения на хромосомы, генетики вкупе с физиками начали срочно исследовать процессы повреждения генов радиацией. Совместное детище биологов и физиков -- радиационная генетика стала развиваться быстрыми темпами. Нашлись и денежные средства, и приборы, и кадры. Арсенал биологов обогатился методами, ранее использовавшимися только физиками. Физики привнесли в биологию важное новое качество -- строгость в постановке самых вроде бы незначительных задач, теоретический (математический) анализ проектов будущих опытов и более строгое обдумывание результатов. И все эти работы велись вне стен научных учреждений СССР, только за границей -- в США, Англии, Японии, Западной Германии. И все успехи были неприложимы к советским условиям. И известно было, что многое уже секретится, закрывается, скрывается. Работы по защите генов стали приоритетными, важными, государственно значимыми. Вот тогда-то физики в СССР буквально на себе поняли, что такое лысенкоизм, что значит отказ от генетики, что несет с собой нигилизм в вопросах биологии. Поэтому физики и стали той силой, которая помогла возродить генетические исследования в СССР и создать новое направление, вопреки лысенковскому табу.
