Но все эти детали быта и характера не могли заслонить главное в его жизни: то, что он своим цепким умом понял, как надо использовать создаваемую коммунистической партией систему власти, чтобы продвигаться вверх, лезть по трупам, никого не щадить и ничего не терять. Окровавленные челюсти коммунистической государственной машины перемололи таких гигантов как Яковлев, Эйхе, Чернов, Муралов, Гайстер, с которыми рядом находился и Лысенко, но он уцелел. Против него лично были направлены действия его научных противников, и, если смотреть правде в глаза, кое-кто из них, наверняка, не только думал, но и делал всё, чтобы любыми методами свалить его и изничтожить, как изничтожались десятки миллионов других людей в это страшное время. А он выжил и победил, хотя побывал в непростых передрягах. Было бы неправильным недооценивать ловкости и самообладания этого человека. Тем более что, когда дело шло о научных взглядах, его поведение было в основном открытым, хотя высказывался он подчас грубо. Его позиция была ясной, хотя и неделикатной.
Конечно, для оценки позиции и действий Лысенко в системе власти ответы на многие из вопросов о глубинных характеристиках его личности могли бы пригодиться. Но только вопросы эти должны были приоткрыть не поверхностные стороны его поведения, не детали, связанные с опрощенностью внешнего вида и приземленностью таких сторон, как нежелание ставить плохие оценки студентам. Кое-что о его внутреннем мире я узнал от близких когда к нему людей, кое-что прояснилось в беседах с людьми не столь близкими, но все-таки знавшими его лично. И, тем не менее, картина эта была мозаичной, поступки не всегда оказывались однозначными и легко трактуемыми. Кроме того узнаваемые подробности уводили от основного, затемняли фундаментальные черты его как части научной среды, черты, ставшие основополагающими для него в профессиональной деятельности. Чертами же этими была уникальная для масштаба его личности серость, узость интересов и скудость знаний.
Рука судьбы оказалась к нему благосклонной на заре жизни, когда забросила в Ганджу под начало талантливого ученого Н.Ф.Деревицкого, когда дала ему возможность в первый же год работы общаться с такими выдающимися людьми, как Н.М.Тулайков, крутиться в атмосфере ВИР'овского энтузиазма, быть включенным в нешуточное дело. Но складывающаяся обстановка государственного благоволения к тем, кого А.И.Солженицын метко обозвал "образованщиной", коснулась и молодого Лысенко. Посланцем Молоха выступил московский журналист Вит. Федорович, прославивший Лысенко на страницах центральной газеты, и не удержался молодой агроном, покатился колобком по сусекам, наращивая силу, но убегая от образования, науки, ученых. Как у Антихриста в легенде Владимира Соловьева, у которого после сговора с Дьяволом ни одно дело больше уже не удавалось, так и у Лысенко вся последующая жизнь пошла в мистическую пустоту -- за что он не брался, всё оканчивалось конфузом и провалом. Мечась от одной догадки к другой и не умея ни к одной из них подойти серьезно, как то подобает настоящему ученому, он падал вниз, не осознавая этого. И как дьявольское наваждение появилась жажда власти -- и он поддался на приманку, стал судорожно карабкаться вверх, расходуя на это все свои недюжинные природные данные. В годы взлета он, наверно, чувствовал себя счастливым, а то, что за внешним процветанием терял всё больше, он и осознать не мог. Цена теряемого ускользала от сознания. Маленькие уступки самому себе оставались незаметными, облепившие его со всех сторон помощнички и ученички, менее талантливые, но более злобные, только ускоряли процесс развала личности, оскудения интеллекта, притупления совести.
В церковь он не ходил, и в Бога, видимо, уже не верил, и не было у него духовника, некому было покаяться в грехах, некогда поразмыслить над ними. Самый страшный грех -- грех гордыни -- обуял душу, а ведь склони он непокорную голову даже перед потаенной иконой, возможно, и навели бы его молитвы на мысли о греховности содеянного и ежеминутно творимого. Но нет, не до того было. Он даже один, наедине со своими мыслями боялся остаться, звал к себе клевретов и подхалимов, искал успокоения в беседах с ними. Так и уходило счастье человеческое, заменялось деловитой суетой.
