Она отреагировала мгновенно, нырнув вперед во весь рост, и Блэйн выстрелил поверх ее спины, когда огромная рептилия почти уже нагнала женщину.
Пуля ударилась о чешуйчатую броню омерзительного черепа. Крокодил выгнул спину, вырвавшись из воды, окатив брызгами Блэйна и накрыв Сантэн пенящейся волной. Он встал на мощном хвосте, его уродливые передние лапы отчаянно размахивали в воздухе, выставив светлый живот, расчерченный симметричными квадратами чешуй, длинная угловатая морда уставилась в небо, и он с ревом рухнул назад, на спину.
Блэйн рывком поставил Сантэн на ноги и, обхватив одной рукой, попятился к пляжу, держа свободной рукой винтовку, как пистолет. Крокодил бился в чудовищных конвульсиях, его примитивный мозг был поврежден пулей. Рептилия каталась и колотилась, бессмысленно кружа в воде, щелкая челюстями так, что желтые зубы гремели, как стальные ворота на сильном ветру.
Блэйн толкнул Сантэн к себе за спину и обеими руками вскинул винтовку. Его пули загремели по чешуйчатой голове, отрывая куски плоти и костей, и хвост рептилии слабо трепетал и хлестал. Крокодил погрузился в темную зеленую воду за отмелью, потом еще раз показался на поверхности – и исчез.
Сантэн дрожала от страха, ее зубы стучали так, что она едва могла говорить.
– Ужасно, о, какое жуткое чудовище! – Она бросилась на грудь Блэйну и прильнула к нему. – О Блэйн, как я испугалась!
Ее лицо было прижато к его груди, так что слова можно было разобрать с трудом.
– Теперь все в порядке. – Он попытался успокоить ее. – Расслабьтесь, дорогая, все кончилось. Его уже нет.
Блэйн прислонил винтовку к камням и обнял Сантэн.
Он гладил ее и утешал, сначала без страсти, как успокаивал бы одну из своих дочерей, когда та просыпалась от ночного кошмара и с криком бежала к нему; затем он остро ощутил шелковистость ее нагой влажной кожи… Его пальцы улавливали все изгибы ее спины, мягкие выступы мышц по обеим сторонам позвоночника, и он не мог удержаться, чтобы не провести кончиками пальцев по ее хребту. Позвонки казались нитью гладких бусин под ее кожей; Блэйн добрался до самого их конца, до того места, где они исчезали между маленькими крепкими ягодицами. Сантэн уже затихла, лишь судорожно вздыхала, но под его рукой изогнулась, как кошка, прижавшись к нему бедрами, и он прижал ладони к ее ягодицам и привлек ее к себе. Она не сопротивлялась, наоборот, все ее тело устремилось навстречу ему.
– Блэйн…
Она выдохнула его имя и подняла голову.
Он поцеловал ее яростно, с гневом благородного мужчины, который понимает, что больше не может соблюдать данные обеты, и они слились в поцелуе так, что грозили удушить друг друга в лихорадке страсти.
Наконец Сантэн отодвинулась.
– Сейчас, – пробормотала она. – Прямо сейчас…
Он подхватил ее на руки, как ребенка, и побежал по мягкому белому песку к их тростниковой хижине. Там он упал на колени рядом с ложем из папируса и нежно опустил Сантэн на одеяло.
– Я хочу смотреть на тебя, – выпалил он, садясь на корточки.
Но она изогнулась и потянулась к нему.
– Потом… я не могу ждать… пожалуйста, Блэйн… О боже, скорей…
Она буквально отрывала пуговицы на его рубашке, неловкая и отчаянная от спешки.
Блэйн сорвал с себя мокрую рубаху и отшвырнул ее прочь, а Сантэн уже снова целовала его, не давая вздохнуть, и при этом оба расстегивали пряжку его ремня, мешая друг другу, дико хохоча и задыхаясь, стукаясь лбами, ударяясь губами о зубы…
– О боже… скорее, Блэйн…
Он оторвался от нее и запрыгал на одной ноге, стараясь избавиться от мокрых бриджей, прилипавших к коже. Выглядел он неуклюжим и нескладным, и от торопливости в итоге чуть не вывалился из хижины на мягкий белый песок. А Сантэн, задыхаясь, хохотала – он был таким забавным, прекрасным и глупым, и она так желала его, и, если бы он промедлил еще секунду, что-то могло взорваться у нее внутри, и она знала, что могла бы умереть.
– О пожалуйста, Блэйн… скорее иди ко мне…
Наконец он был обнажен, как и она, и он бросился к ней, а она схватила его одной рукой за плечо и опрокинулась назад, увлекая его за собой, раздвигая колени и высоко поднимая их, и другой рукой уже тянулась к нему, нащупывая и направляя…
– О Блэйн, ты такой… о, да, так… я не могу… мне хочется кричать…
– Кричи! – подбодрил он ее, раскачиваясь над ней, погружаясь в нее. – Здесь тебя никто не услышит. Кричи за нас обоих!
И она широко открыла рот и выпустила наружу все свое одиночество, желание и недоверчивую радость, и он в конце присоединился к ее крику, яростно рыча вместе с ней в самый совершенный и опустошающий момент ее существования.
Потом она тихо всхлипывала, прижавшись к его груди, а он недоумевал, сострадал и беспокоился.
– Я был слишком груб… прости меня! Я не хотел причинить тебе боль.
Она качнула головой и проглотила слезы.
– Нет, ты не сделал мне больно, это было самое прекрасное…
– Тогда почему ты плачешь?
– Потому что все хорошее кажется таким мимолетным, и чем оно прекраснее, тем быстрее проходит, зато гадкие и подлые времена кажутся вечными.
– Не надо так думать, моя малышка.
