Он вскочил и быстрым шагом направился ко входу в каменное укрытие. Когда он смотрел на серовато-коричневую, обожженную солнцем равнину с разбросанными по ней акациями, его вдруг охватило предчувствие ужасных страданий и несчастий.
«Смогу ли я когда-нибудь быть счастливым где-то еще? – думал он. – Вдали от этой суровой и прекрасной земли?»
Его решимость поколебалась. Он обернулся и увидел Манфреда, с тревожным видом наблюдавшего за ним. «Смогу ли я сделать это ради моего сына? Могу ли обречь его на жизнь в изгнании?»
Лотар с усилием отбросил сомнения, встряхнувшись, словно конь, отгоняющий жалящих мух, и подозвал Манфреда. Он увел сына в сторону от укрытия, а когда они оказались достаточно далеко от остальных, рассказал ему, что ждет их впереди, говоря с Манфредом как с равным.
– Все, ради чего мы трудились, было украдено у нас, Мани, не в глазах закона, а в глазах Бога и естественной справедливости. Библия дает нам право на возмещение ущерба, если нас обманули или обокрали. Око за око, зуб за зуб. Мы вернем себе то, что у нас украли. Но, Мани, английский закон будет смотреть на нас как на преступников. Нам придется бежать, бежать и прятаться, а они начнут на нас охотиться, как на диких зверей. Мы сможем выжить лишь благодаря нашей храбрости и уму.
Манфред слегка пошевелился, глядя на отца сияющими страстными глазами. Все это звучало романтично и волнующе, и он гордился доверием отца, который обсуждал с ним такие взрослые вопросы.
– Мы отправимся на север. Там в Таганьике, Ньясаленде и Кении есть хорошие земли для фермерства. Многие из наших фолкеров уже перебрались туда. Конечно, нам придется сменить имена, и мы никогда не сможем сюда вернуться, но мы построим новую жизнь в новой стране.
– Никогда не вернемся? – Выражение лица Манфреда изменилось. – Но как же Сара?
Лотар пропустил мимо ушей этот вопрос.
– Возможно, мы купим отличную кофейную плантацию в Ньясаленде или на одном из нижних склонов Килиманджаро. Там в долинах Серенгети до сих пор бродят огромные стада диких животных, и мы будем фермерами и охотниками.
Манфред слушал, но теперь он не радовался. Разве он мог возразить? Разве он мог сказать: «Папа, я не хочу уезжать в другую страну. Я хочу остаться здесь»?
Он долго лежал без сна, когда остальные уже храпели, а костер догорел, оставив после себя лишь красные угольки, и думал о Саре, вспоминая ее бледное личико, залитое слезами, и теплое маленькое тело под одеялом рядом с ним. «Она единственный друг, который у меня когда-либо был».
К реальности Манфреда вернул странный, тревожный звук. Он донесся из долины под ними, но казалось, что расстояние ничуть не смягчило гудевшей в нем ярости.
Его отец негромко кашлянул и сел, сбросив одеяло. Жуткий звук повторился, все нарастая и нарастая, а потом затих, превратившись в низкое рычание.
– Что это, папа?
У Манфреда побежали по коже мурашки, а волоски на затылке встали дыбом, словно он коснулся крапивы.
– Говорят, что даже храбрейший из людей пугается, когда впервые слышит этот звук, – тихо ответил ему отец. – Это охотничий рык голодного льва Калахари, сынок.
На рассвете, когда они спустились с холма и выбрались в долину, Лотар, шедший впереди, внезапно остановился и кивком подозвал Манфреда.
– Ты слышал его голос… а вот следы его лап.
Он наклонился и коснулся отпечатка размером с обеденную тарелку, глубоко вдавленного в мягкую желтую землю.
– Это старый maanhar – одинокий старый гривастый самец.
Лотар обвел пальцем след. Манфред и прежде не раз видел, как отец это делает, всегда касаясь следов так, словно извлекал из них какие-то тайны.
– Видишь, подушечки стерлись, они почти гладкие, и он идет, перенося вес назад. Он бережет переднюю правую лапу, он хромой. Ему трудно добыть еду, и, возможно, поэтому он держится поближе к ранчо. Домашнюю скотину легче убить, чем дикое животное.
Лотар протянул руку и снял что-то с нижней ветки колючего куста.
– Вот, Мани. – Он положил на ладонь Манфреда маленький клочок грубой красновато-золотой шерсти. – Это прядь его гривы, которую он оставил для тебя.
Потом Лотар поднялся и перешагнул через след. Он повел их к широкому участку земли, увлажненному природными артезианскими источниками; трава там росла густой и зеленой, высотой до колен, и они увидели первые стада животных, горбатых, с подгрудками, почти достающими до земли, их шкуры блестели в утреннем свете.
