Власть над властью полностью

Во-вторых, монастыри. Дело в том, что монастыри в России всегда строились как крепости, как военные опор­ные пункты для русской армии. Почти все они были воо­ружены, а такие, как Соловецкий, например, могли выдер­жать осаду силами одних монахов. Кроме этого, монасты­ри были органом социального обеспечения. Здесь доживали свой век престарелые и увечные солдаты и офицеры, причем, как русские, так и иностранные, служившие в русской ар­мии (сначала вышла заминка с вероисповеданием, но потом решили: пусть живут в монастырях, а молятся, как хотят). Благодаря своим крепостным церковь формировала изряд­ные денежные и материальные запасы, которые использова­лись в трудное для России время. Этих крепостных церковь не покупала, обычно деревни, приписанные к монастырям, были пожертвованиями царей и дворян.

В-третьих, государственные заводы.

И, наконец, крепостных имели сами крепостные кресть­яне. При этом свободные крестьяне, а они составляли око­ло 40% всех крестьян России, крепостных, разумеется, иметь не могли, так как не несли военную службу и не имели дру­гих способов их приобретения. Юридически не могли иметь крепостных и крепостные крестьяне, но фактически име­ли. Делалось это так: разбогатевший крепостной, решив­ший вложить деньги в приобретение крестьян, оформлял покупку на своего барина, но они были его крепостными. Поскольку они прятались, так сказать, за его спиной (хреб­том), то и назывались они «захребетники».

Автор хотел бы, чтобы читающие эти строки сделали для себя выводы о том, что русский крепостной — это не то, что поляк или чухонец. Это не раб ни в душе, ни по ми­ровоззрению. Для него помещик — это не Бог и не царь, а только командир, которого необходимо содержать для сво­ей собственной безопасности и подчиняться которому нуж­но тоже только из этих соображений. Для русского крепост­ного было немыслимо, чтобы его продали разбогатевшему кабатчику да еще и с правом кабатчика убить его, а не при­крепили к другому русскому воину. Немыслимо, чтобы его, даже солдата, продали за границу. Воевать в составе войск союзников за Россию, воевать за союзников — это понят­но. Но быть проданным, как немец, чтобы убивать Бог зна­ет где индейцев или североамериканских поселенцев, кото­рые ничего России не сделали, не по-русски.

Дворяне только воины. В другом качестве они не были нужны России. В этом была справедливость, которую не по­нимал Петр III и другие мудраки. И пока дворяне предан­но служили России, они имели право на часть рабочих дней закрепленных за ними русских, имели право дать им огра­ниченный круг распоряжений и потребовать их исполне­ния, прибегая в случае необходимости к обычной в те вре­мена порке, и только.

Основная масса народа России, собственно русские люди, которые несли в себе то, что называют духовной силой, это крестьяне. Даже к 1917 году их количество превышало 85% населения страны. Как «технарь» скажу, что 85% — это дос­таточно весомая величина: если есть 85% вероятности по­лучения какого-либо результата, то в ряде случаев его пере­стают контролировать — такой вероятности хватает.

Тот, кто хочет понять Россию, должен понять образ мыс­лей крестьян, ибо они суть России. Мы все вышли из кресть­ян, от силы во втором или третьем поколении. И в нас сидит крестьянский дух, русский дух. И когда поэт говорит: «Здесь русский дух, здесь Русью пахнет»,— значит здесь «пахнет» крестьянином, поскольку ничего более русского у нас нет.

Русские крестьяне никогда не селились отдельно друг от друга, а вернее, много сот лет жили вместе, общинами, и именно эти общины они называли «мир». Не зная правил мира и его основополагающих принципов, бессмысленно говорить о русских. Ибо мы все оттуда — из общины, из мира.

Обычный западный человек при переезде на другую квар­тиру нанимает за деньги машину и грузчиков, которые его перевозят. А 99% русских в аналогичном случае приглашают приятелей, для которых покупают водки и закуски на сум­му, превышающую ту, что они заплатили бы грузчикам, и после переезда устраивают с приятелями пьянку.

Все знают, что самой стабильной валютой в России ос­тается бутылка, выпиваемая зачастую совместно. Почему? Ведь русские не пьют больше, чем, скажем, французы.

Формально русский мир, русская община была уничто­жена в столетней борьбе с бюрократией, но дух ее живет в нас. Он пока неистребим, и его нельзя не учитывать.

Повсюду слышишь, что у нас народная власть, но народ не имеет к ней отношения, так как команды всему населе­нию сразу дает единая бюрократия из одного центра. Народ в законах и указах, как в тисках, но бюрократии раздолье.

Свободолюбивый русский народ этого не терпел и объе­диненный в общины долго оказывал сопротивление бюро­кратическому безумию.