Отошли ордынцы Аль-Гази, а московские воеводы велели обед варить, кормить ратников…
Тем часом Холмский с пленным ордынцем отправил письмо к Али-хану, потребовал сдать город.
Но ни на второй день, ни на третий казанцы не сложили оружия, а орда темника Аль-Гази снова попыталась навязать бой московским полкам.
Подтянулись баржи с пушкарным нарядом. Разгрузились. Пушки подтащили к крепости, поставили на позиции. Подкатили бочки с пороховым зельем, поднесли ядра.
Ждали воеводы, когда Али-хан ответ даст. На исходе второй недели, когда особенно участились набеги темника Аль-Гази, на казанские стены выгнали закованных в цепи невольников. Их поставили у края стены, и горластый бирюч, перевесившись с башни, заорал:
— Великий и справедливый Али-хан ответ на вашу грамоту шлёт! Уходите, неверные урусы! Под Казань-городом вас ждёт смерть. Слышите, урусы? И ты, Мухаммедка, предатель! Смерть получат сейчас те изменники, кто был с Мухаммедкой!
Тотчас раздался звон цепей невольников. Беззубцев заметил Холмскому:
— Догадываюсь, сейчас ордынцы будут сбрасывать невольников со стен.
— Нет, князь Константин, Али-хан задумал для невольников смерть лютую, какую ордынцы чинили со времён Чингиса и Батыя. Хребты невольникам станут ломать.
Дикие вопли раздались на стенах. Замерли ратники, глядя, как люто расправляются ордынцы с невольниками, сталкивая их со стен с криками:
— Принимай, Мухаммед, ослушников! Загремели пушки, и будто враз снесло ордынцев с крепостных стен. Ядра били в башни и в стены, падали в городе, ломая домики ханского дворца.
Обстреливать город пушкари прекратили, только когда начало темнеть…
А перед рассветом открылись городские ворота, и из них выехал Али-хан с верными ему нукерами.
Под удары бубнов и вой труб они прорвались через ограждения московских ратников, пытавшихся закрыть им дорогу. Али-хан бежал из Казани.
В то же утро московский дворянский полк вступил в город, и на ханский стол в Казани сел Мухаммед-Эмин.
Из Москвы проездом в Вышний Волочёк в Тверь заехал князь Семён Ряполовский.
В хоромах забегали, засуетились. Дворецкий намерился баню топить, да Ряполовский отказался: спешил по государеву делу. Даже платье дорожное не переодел, так и в трапезную явился.
Ели вдвоём с великим князем Иваном Молодым. Стряпухи расстарались: кабанчика гречневой кашей начинили, в печи запекли, пирог с клюквой выставили и квас медовый.
Смотрит Ряполовский на великого князя и, хоть ничего не говорит, удивляется: похудел Иван, глаза запали, а бородёнка редкая и залысины высокие.
Сам Семён мужик крепкий, мордастый, борода лопатой. Отломил кабанью ногу, обгладывает, рассказывает, что князь Холмский с Беззубцевым в Казани помогли Мухаммеду на ханство сесть, а на Москве всё тихо.
Отложив кость, Ряполовский перегнулся через стол, зашептал, как государь повелел брата своего князя Андрея Угличского в темницу кинуть и он, Семён, то исполнил, а в Углич с дворянами ездил дворецкий, сыновей Андрея привёз, и их тоже в темнице держат…
Великий князь Ряполовского слушал, глаза щурил. О том, что государь Угличское княжество на себя забрал, ему давно известно, но вот как это было, от князя Семёна узнал. Спросил:
— Что же, так ли виновен князь Андрей, чтоб и семью его в темнице держать?
Ряполовский принялся за пирог, ел основательно, квасом запивал.
Прожевал и ответил:
— Государю видней. Одно знаю: вины своей угличский князь не отрицал.
И снова принялся за пирог.
Великий князь расстегнул ворот рубахи, будто душит его. Прохрипел:
— Вот что скажу, князь Семён: нет вины за государем. Много думал я, нередко считал отца жестоким, а ноне иначе не мыслю. И коли доведётся встретиться с государем, так и скажу: «За тобой правда, отец, по-иному крепить Русь нельзя…»
Ряполовский крошки с бороды стряхнул, на великого князя уставился.
— Сам зри, Семён, усобица и удельщина земле русской много горя принесли. Ещё и поныне народ славянский слезами умывается. Знаешь, от Ахмата насилу отбились, Менгли-Гирей над нами завис…
Я в Твери княжу, и больно мне было вспоминать князя Михаила, что на чужбине он. А чего взалкал? Литвой княжество Тверское укрепить, нож к сердцу русскому — Москве приставить…
И ныне ты, князь Семён, об Андрее говоришь. Ведь признал он, признал, что хотел удельщину упрочить, на Москву замахивался, с Литвой уговаривался. Тому и сыновей своих научал… Я с государем Иваном Третьим ныне заодно и сомнения свои отбросил. А коли ещё пожить доведётся, дело его продолжу.
Ряполовский побледнел, будто иного великого князя увидел, у этого глаза злые, колючие.
Поднялся:
— Я, великий князь Иван, с государем в согласии. Не перечу ему. Да и не мыслю по-иному… Не обессудь, мне в Волочёк надобно торопиться. Прощай.
И ушёл. А Иван Молодой ещё долго оставался в трапезной. Сидел, обхватив ладонями голову. Всё думал. Жестоко станет судить история время великого княжения Ивана Третьего. Будет ли ему прощение за Тверское княжество, за Угличское?
Шумела вечнозелёная хвоя, и под ногами вжимались в землю прошлогодние высохшие иголки.
