И в надежду на освобождение. После пятисот лет рабства. Половины тысячелетия угнетения, унижений и страшной, отчаянной, убийственной нищеты. И если Христос пришел не ради того, чтобы исправить это, то, значит, он не пришел вовсе.
— Ну а как насчет Таинства Святой Троицы? — спросил Антонуччи. — «Это не математическая головоломка «Три в одном», а проявление Отца нашего в политике, Сына в экономике и Святого Духа в культуре». Это действительно отражает ваши убеждения?
— Да.
Ну да, потому что требуются все сферы: и политика, и экономика, и культура, чтобы Бог проявил себя во всей своей мощи. Потому-то мы последние семь лет и строим культурные центры, клиники, создаем фермерские кооперативы и, ну да, политические организации.
— Так вы низвели Бога Отца к простой политике, а Иисуса Христа, Сына Его, Нашего Спасителя, до уровня председателя марксистской секции в каком-нибудь третьеразрядном экономическом департаменте? Я даже не стану комментировать вашу богохульную попытку привязать Святого Духа к местной языческой культуре, что уж там под ней подразумевается, неведомо.
— А вот то, что вам неведомо, уже проблема.
— Нет, — возразил Антонуччи, — проблема в том, что это известно вам.
— Знаете, что спросил у меня на днях один старик индеец?
— Не сомневаюсь, что вы намерены мне об этом поведать.
— Он спросил: «Этот ваш Бог спасает только наши души? Или Он спасает и наши тела тоже?»
— Содрогаюсь при мысли, что вы могли ответить ему.
— Правильно содрогаетесь.
Они сидят по разные стороны стола, сверля друг друга глазами, потом Парада, чуть поостыв, пытается объяснить:
— Взгляните, чего мы достигли в Чьяпасе. У нас там сейчас шесть тысяч местных жителей, рассеянных по всем деревням, толкуют Евангелие...
— Да, давайте взглянем на то, чего вы достигли в Чьяпасе, — подхватывает Антонуччи. — У вас там самый высокий во всей Мексике процент обращенных в протестантство. Лишь чуть больше половины вашей паствы остаются католиками. Это самый низкий процент.
— Так вот в чем подлинная причина! — огрызается Парада. — «Кока» в тревоге, что теряет долю на рынке, уступая «Пепси».
Но Парада тут же жалеет о своей колкости. Так по-детски и к тому же уничтожает всякие шансы на примирение.
И в главном доводы Антонуччи правильны, думает он сейчас.
В деревню я поехал, чтобы обратить в христианскую веру индейцев.
А вместо этого они обратили меня в свою.
А теперь это кошмарное соглашение, НАФТА, выгонит их и с тех маленьких клочков земли, что у них еще оставались, высвобождая пространство для новых «эффективных» крупных ранчо. Расчищая дорогу новым кофейным
Неужели все должно приноситься на алтарь капитализма? — недоумевает он.
Сейчас отец Хуан встает, делает музыку потише и по всей комнате ищет сигареты. Ему всегда приходится разыскивать их так же, как и очки. Нора не помогает, хотя и видит, что они лежат на столе. Он и так слишком много курит. И этому не помешать.
— Мне не нравится дым, — замечает она.
— Да я не стану закуривать, — отвечает Парада, разыскав пачку. — Только во рту подержу.
— Попробуй жвачку.
— Жвачка мне не нравится.
Парада усаживается напротив нее.
— Значит, ты хочешь, чтоб я ушел в отставку?
Нора качает головой:
— Я хочу, чтобы ты поступил, как сам того желаешь.
— Кончай нянчиться со мной. Я не стеклянный. Скажи прямо: что ты думаешь?
— Ладно, сам напросился. Ты заслужил возможность пожить немного для себя. Ты трудился всю жизнь. Если решишь уйти в отставку, никто не станет винить тебя. Все станут винить Ватикан, и ты сможешь уйти с высоко поднятой головой.
Встав с диванчика, Нора подходит к бару и наливает себе вина. Не столько потому, что хочется выпить, сколько в попытке спрятать от него глаза, когда она говорит:
— Я эгоистка, ясно? Мне не вынести, если с тобой что-то случится.
— А-а.
Одна и та же невысказанная мысль будто напряженно повисает между ними: если он откажется не только от сана кардинала, но и вообще уйдет из священников, тогда они смогли бы...
Но он ни за что на такое не пойдет, думает Нора, да и я, по правде, этого не хочу.
Ты на редкость тупой старик, думает Парада. Она на сорок лет моложе тебя, и ты, в конце-то концов, священник.
— Боюсь, это я эгоист, — наконец нарушает он молчание. — Может, наша дружба мешает тебе искать отношений...
— Прекрати.
— ...которые больше отвечают твоим потребностям.
— Ты отвечаешь всем моим потребностям.
Выражение Нориного лица так серьезно, что он на минутку теряется. Эти поразительно красивые глаза смотрят так испытующе.
— Уж конечно, не всем, — возражает он.
— Всем.
— Разве ты не хочешь мужа? Семью? Детей?
— Нет.
Ей хочется завизжать.
Мне нужен ты.