Однако девушка не могла объяснить, что же на самом деле она имела в виду. Тридцать долларов – странная сумма. Для Бёрбанков она ничего не значит. Те же тридцать долларов, что когда-то были целым состоянием для них с Джонни Гордоном, заканчивали свой путь в кипе необналиченных чеков, копившихся в недрах кабинета Джорджа, среди возвращенных платежей с заказов по каталогам, выплат с налоговых пересчетов и квитанций от продажи какого-нибудь старого седла. Но этих старых, никому не нужных чеках набиралось под сотню долларов. Может, их тоже ритуально сжигают, как шкуры? И Роуз неясно улыбнулась пришедшей в голову мысли.
– Что, мадам?
– Ничего. Разве я что-то сказала? – Роуз схватилась за кресло.
Отправляясь «за покупками», она получала от Джорджа десять или двадцать долларов, не более. На счет она могла записать сколько угодно, купить все, что хотелось – кроме того, что продавалось в аптеке и в доме, увитом текомой. Там брали наличными.
– Цена вполне разумна. – Последовала долгая пауза. – Выпишите чек на имя моего супруга.
– Вашего супруга?
Роуз улыбнулась, пытаясь скрыть катившиеся по щекам слезы.
– Что, мадам?
– Я что-то сказала?
Нет, думала Роуз. Фил сжигает шкуры. Значит, он и должен получить чек – сожжет его, если захочет.
– Запишите на имя Фила.
– Фила, мадам?
– Да, на имя Фила.
Будет довольно странно.
– Хотя нет, – вдруг выпалила девушка. – Не надо.
Если чек все равно не обналичат или даже сожгут, зачем, собственно, нужен чек? Почему бы не взять наличными? Деньги на руках!
– Может, вы могли бы заплатить мне наличными?
– Разумеется, мадам.
Роуз внимательно следила за тем, как мужчина достает кошелек – черный, длинный, как чулок, с металлической застежкой из двух маленьких защелкивающихся шариков – и запускает в него руку, вороша серебряные монеты. Давным-давно, когда они с Джонни только переехали, пациенты платили за прием доллар или два, и Джонни, радостно улыбаясь, гремел ими у себя в кармане: «Ничто не звучит так сладко, как серебро. Ах, этот дивный сладкий звук серебра, сладкий звук серебра, моя милая леди!»
Мужчина вынул из кошелька пару истрепанных банкнот. В скольких руках они побывали, сколько пережили сделок.
Мужчина протянул их Роуз, и она взяла.
– Спасибо.
– Вам спасибо.
Мужчина отвесил короткий кивок, обернулся, подал рукой знак тому, кто оставался в машине, и, не оглядываясь, ушел прочь. Роуз проводила его взглядом: что-то в ней приказывало встать, окликнуть мужчину, вернуть деньги… однако язык ее онемел, и во рту пересохло. Купюры же дарили приятное чувство безопасности. Так, вцепившись в кресло, девушка стояла и смотрела, как грузовик отъехал от дома, медленно развернулся и загромыхал по деревянному мостику в сторону загона для убоя. Облаком грязного пепла сороки взметнули ввысь и, отлетев на безопасное расстояние, одна за другой опустились на ограду.
В последний раз опершись на спинку кресла, девушка осторожно повернулась и зашла в дом. Внутри она принялась хохотать. Как же странно все вышло!
Как странно! Как странно!
Какой она стала пронырой, с тех пор как вышла за Бёрбанка!
Какой стала бесчестной!
Алкоголичкой, обыкновенной пьяницей! Неделями не трезвела! Только по доброте душевной Джордж помалкивал об этом. Но скоро он разведется с ней. А вот и последняя капля – превратилась в воровку ради каких-то тридцати долларов!
Роуз и забыла, какое огромное расстояние разделяло дверь спальни от кровати. Под рукой не оказалось ни подходящего стола, ни внушающего доверия кресла. На полпути она закачалась и рухнула на пол. С ноги слетела туфелька. Ах, эти туфельки: настолько изысканные, что она так и не смогла к ним привыкнуть. Туфельки, заказанные ради нее, служившие оправданием, чтобы отправиться в город «за покупками». Туфельки для миссис Вандербильт – однако ею она была только для Джонни, только для него одного. Пока он верил, она и была миссис Вандербильт. Когда же в нее не верили, она становилась ничем. Она была лишь тем, кем ее считали.
Оставив туфельку на полу, Роуз доползла до огромной кровати Бёрбанков, легла и зажала рот кулаком. Когда пришел Джордж, она спала. Три десятидолларовые купюры были разбросаны вокруг, как листья.
Штабеля столбов служили для маленьких зверьков заповедными местечками. Суслики прятались здесь от барсуков, готовых сожрать их целиком, а кролики – от койотов, что тормошили столбы лапами и зубами. К тому времени, как появлялись рабочие, прибывшие строить ограды для стогов сена, зверьки знали каждую щель, каждый проход в груде столбов и тоненьким писком нагло дразнили животных покрупнее. Свой оплот кролики и суслики делили с существами и того меньшими – с кротами и мышами, которым те помогали вести войну со змеями, что, шелестя кожей о поверхность дерева, просачивались под столбы в надежде полакомиться чьим-нибудь потомством. С длинными когтями на мощных задних лапах кролику ничего не стоило разорвать змею в клочья.
