Юрий не ответил: подняв капот, он копался в двигателе. На последних километрах тот начал нехорошо, подозрительно чихать, хотя бензина было еще почти полбака. Мотор густо зарос мохнатой коричневой грязью, состоявшей из перемешанной с протекшим моторным маслом пыли; детали, на которые масло не попадало, были просто пыльными и ржавыми. Тут наблюдалась уйма небрежных проволочных скруток и пересохшей, намотанной впопыхах изоленты. В очередной раз обжегшись о раскаленный блок цилиндров, Юрий плюнул и бросил свои бесполезные изыскания, ограничившись тем, что долил в двигатель масла: было совершенно очевидно, что надо чистить либо карбюратор, либо бензопровод, либо и то и другое разом. Якушев решил, что это подождет, поскольку вовсе не был уверен, что, разобрав данный конкретный механизм, сумеет снова его собрать: уж очень оно все было ржавое, дряхлое, так и норовящее рассыпаться прямо в руках.
— Надо бы прошвырнуться вдоль железки, — рассуждал тем временем Быков. — Участок, который контролировал этот прохвост до того, как его отсюда поперли, совсем небольшой — километров двадцать, ну, тридцать…
— Без дороги, — с лязгом захлопнув капот и вытирая грязные руки замасленной тряпкой, подхватил Юрий, — на этом корыте… Что-то я, Данилыч, сомневаюсь.
— А что ты предлагаешь? — с надеждой спросил Ти-Рекс.
— А хрен его знает, — честно ответил Якушев.
Даша, устав бродить вокруг, присела на рельс. Изогнувшись, чтобы достать из заднего кармана шортов пачку сигарет, она оперлась свободной рукой о горячее, чуть тронутое рыжим налетом ржавчины железо и, неожиданно передумав курить, замерла, будто к чему-то прислушиваясь. Потом переменила позу, присев на корточки, уперлась обеими руками в промасленный щебень насыпи и, повернув голову набок, прильнула к рельсу ухом.
— Ты чего? — удивился Быков, обратив наконец внимание на странные маневры супруги.
— Брось, Дашка, — посоветовал Якушев, — взрывчатки все равно нет. Да и под откос тут пускать некого.
Он нацелился швырнуть ветошь, которой пытался оттереть грязь с ладоней, обратно в багажник, но, трезво оценив ее состояние, бросил тряпку в придорожную траву.
— Гринписовцев на тебя нет, — сказал Быков.
— Тише! — прикрикнула на них Даша. — Кажется, поезд едет.
— Это у тебя в голове гудит, — предположил Роман Данилович.
— От вашей болтовни еще и не там загудит, — сказала Даша и, состроив нетерпеливую гримаску, снова приложила ухо к рельсу. — Ну точно, едет!
— Да ладно! — не поверил Быков и, последовав примеру жены, опустился на четвереньки.
Ракурс был такой, что Юрий не удержался и, взяв с сиденья Дашину фотокамеру, щелкнул пару кадров.
— Убью, папарацци! — не оборачиваясь, пригрозил Роман Данилович, а затем, разогнувшись, добавил: — А ведь и вправду едет. Поезд не поезд, но что-то такое там есть.
Юрий не стал спрашивать, где это «там», поскольку это не имело существенного значения. Он посмотрел налево, потом направо. Слева рельсы, по замыслу прямые, а на деле пьяно вихляющие из стороны в сторону, сходясь в одну точку, исчезали в дрожащем знойном мареве. Справа, примерно в двухстах метрах от переезда, железнодорожное полотно плавно закруглялось, огибая пологую возвышенность. С той стороны послышался медленно нарастающий гул, а вскоре уже можно было разобрать треск маломощного двигателя и железный перестук колес на неровных стыках.
— Ну вот, а говорили, движения нету, — проворчал Быков. — На ловца и зверь бежит!
Юрий промолчал. Напоминать, что в здешних краях водятся зверушки, способные показать кузькину мать любому ловцу, не стоило: Роман Данилович знал это и без его напоминаний.
Догадливость генерала Алексеева если и не растопила лед до конца, то заставила его слегка подтаять. Господа топ-менеджеры вынужденно признали в нем равного себе если не по уровню благосостояния и осведомленности в хитросплетениях банковского дела, то, как минимум, по интеллекту, вследствие чего перестали корчить принцев крови и начали вести себя почти как нормальные люди. Теперь перед Ростиславом Гавриловичем сидел не офисный Змей Горыныч о трех головах, а три отдельных человека с российскими паспортами, московской регистрацией и, как водится у живых людей, массой разнообразных проблем, больших и маленьких, одну из которых они надеялись разрешить с помощью генерала ФСБ Алексеева. У них, как у всех простых смертных, имелись имена, и теперь, когда лед тронулся, Ростиславу Гавриловичу эти имена любезно сообщили. Среднюю голову самоликвидировавшегося сказочного дракона звали Алексеем Трофимовичем; левая называлась Дмитрием Семеновичем, а правая — Альбертом Эммануиловичем. Фамилий своих господа менеджеры не назвали, должностей тоже, и Ростислав Гаврилович отметил для себя этот факт как требующий всестороннего обдумывания.
