(На самом деле сказано было все то же «донка-ла». Но сейчас, когда я рассказываю об этом, мне легче пользоваться терминологией Земли.)
— О, пустяки. Хотя… тогда на этот диван, кожаный. Вы босиком? Может быть, вы путешествуете по обету?
— В какой-то степени, мадам.
Она чуть улыбнулась.
— Что же, мне нравятся люди со странностями. А теперь займемся вашей ногой.
— Может быть, прежде я бы помыл ее…
— Потом. Сейчас горячая вода только повредит. — Она опустилась на колени, задумалась на несколько секунд, видимо, прикидывая, как совершить предстоящее действие. А я во все глаза смотрел на нее и радовался.
Все последнее время — после того, как я остался один, — я как-то не замечал женщин. Они просто перестали восприниматься как женщины, не вызывали больше никакого интереса, хотя раньше это было совершенно иначе, и я, может быть, слишком часто глазел по сторонам. Меня некоторое время после происшедшей перемены даже озадачивало — как сразу она совершилась: мгновенный скачок от точки кипения к нулевой температуре. Довольно быстро я к этому привык и нашел, что так жить легче. И только сейчас — может быть, сама необычность обстановки тому способствовала — я снова воспринял женщину именно как женщину. Нет, то никак не было реакцией изголодавшегося солдата; скорее — как если бы вы вдруг после долгого перерыва услыхали некогда любимую музыку и с удивлением поняли, что, как бы вы ни менялись, музыка остается такой же прекрасной и так же действует на ваши чувства. Вот с таким примерно ощущением я смотрел сейчас на склонившуюся передо мной женщину с несколько удлиненным овалом лица, безукоризненно-правильными (по земным понятиям, во всяком случае) чертами лица, тонким и гордым носом, решительно изогнутыми губами. Никакого другого желания во мне не возникло — только смотреть. И это было очень радостно: оказывается, произведения искусства еще интересовали меня, еще волновали…
Я совсем забыл о своей ноге; и когда женщина сказала мне: «Обопритесь руками… Сейчас будет больно… Ну!» — я не сразу сообразил, чего от меня ожидают, и выполнил ее указание почти машинально. В следующий миг ветвистая, усеянная шипами боль пронзила меня от пят до головы. Мне стоило большого труда не закричать. Но я удержался.
— Ну вот и все, — сказала женщина, поднимаясь с колен и оправляя на себе нечто облачно-туманное, взбитое, что было на ней надето. — Боль скоро пройдет. Если хотите, я могу применить обезболивающее.
— Нет, — сказал я, переведя дыхание. — Пусть будет так.
— Хорошо. Сейчас я велю Атине вымыть вас…
— Ни в коем случае, мадам, — возмутился я. — С этим я всегда справляюсь сам!
— Очень хорошо. — Она, не скрывая, внимательно наблюдала за мной. — В таком случае, я попрошу, чтобы для вас подыскали какую-нибудь одежду. Эту придется облить бензином и сжечь (она, разумеется, сказала не «бензин», а «схип», но ведь мы и вообще говорили по-ассартски), она не придает вам достоинства.
— Как вам угодно, мадам. — Я нагнул голову, одновременно прислушиваясь к утихающей боли.
— Вы, вероятно, проголодались, господин путник по обету?
Откровенно говоря, так оно и было. Я кивнул.
— В таком случае, после ванны… это будет уже ранний завтрак. Что вам угодно будет получить на завтрак?
— О, на ваше усмотрение, мадам; я буду благодарен за все.
— Вы очень непритязательны… Атина!
Она произнесла это негромко, но уже через секунду-другую внутри дома послышались шаги. Вошла служанка. Я посмотрел на нее. Откровенно говоря, у меня успело сложиться несколько иное представление о женщине, что упоенно предавалась любви в траве. Хотя — любви все возрасты покорны…
— Приготовьте ванну, Атина, и посмотрите в гардеробе хозяина… Старого хозяина… что-нибудь, что подошло бы господину, — она кивнула в мою сторону. — Потом проводите его в ванну.
— Да, хозяйка. — Служанка присела. — Сию минуту, хозяйка.
Она унеслась. Я глядел ей вслед. Когда я снова перевел взгляд на хозяйку, то увидел на ее губах откровенную усмешку.
— Что-нибудь не так, мадам?
Она на миг стала серьезной.
— Все не так… Хотя…
Не договорив, она повернулась и вышла. Атина уже входила, чтобы отвести меня, куда было приказано.
