– По роханским меркам, первый король воцарился в Рохане очень и очень давно, – возразил Арагорн. – От времен, когда строили эти Палаты, остались только песни, а годы ушли и канули в туманы прошлого. Теперь жители этого края называют его своей родиной и землей отцов, а язык их так изменился, что, пожалуй, они уже не поняли бы своих северных сородичей. – И он негромко запел на языке, которого ни эльф, ни гном не знали, но музыка незнакомых слов заставила их прислушаться внимательнее.
– Кажется, я догадался: это язык роханцев, – сказал Леголас. – Он сродни этой земле – то вольный и раскатистый, то твердый и суровый, как горы. Но о чем песня, я понять не могу, – правда, в ней слышна печаль, свойственная племени смертных…
– Попробую перевести ее для вас на Общий Язык, – согласился Арагорн. – Не знаю только, получится ли?
Так пел когда-то давным-давно один забытый ныне роханский певец. Дальше в этой песне поется о том, как высок и прекрасен был Эорл Юный, прискакавший сюда с севера. Говорят, у его скакуна по имени Фелароф – Отец Коней – на ногах были крылья. Люди до сих пор поют эту песню – даже теперь, на закате славной эпохи.
Безмолвные курганы остались позади. Извилистая дорога вела дальше, вверх, по зеленым холмам, к мощному обветренному валу и воротам Эдораса.
У ворот сидело множество людей, облаченных в блестящие кольчуги. Завидев пришельцев, они вскочили и скрестили свои копья, преграждая им путь.
– Стойте, чужеземцы, ибо мы не знаем вас362! – крикнули они на своем языке и потребовали от непрошеных гостей, чтобы те назвали свои имена и открыли, зачем пожаловали в Эдорас. В глазах стражников читалось скорее удивление, чем радушие, а на Гэндальфа они смотрели и вовсе неприязненно.
– Я хорошо понимаю ваш язык, – ответил им по-рохански Гэндальф. – Но мало кто из чужеземцев владеет роханским наречием. Почему вы не говорите на Общем Языке, если хотите, чтобы вам ответили?
– Так повелел король Теоден. Чужеземцам, не говорящим по-рохански, возбраняется переступать этот порог, – отвечал один из часовых. – В дни войны мы не принимаем у себя никого, кроме единоплеменников и гондорцев из Мундбурга. Кто вы такие и почему никто не остановил вас по дороге? Почему вы так странно одеты? И почему ваши кони похожи на роханских? Мы давно стоим на страже и заметили вас издалека. Никогда еще здесь не видели таких всадников! А твой конь? Если ты не заколдовал мои глаза, то я скажу, что он из породы
– Мы не призраки, – сказал Арагорн. – И глаза не обманывают тебя. Это действительно ваши кони, и ты знал это еще до того, как задал вопрос. Разве конокрады приводят коней обратно в стойло? Перед тобой Хасуфэл и Арод, скакуны, которых одолжил нам два дня назад Эомер, Третий Маршал Рохирримов. Мы обещали привести их назад и привели. Разве Эомер еще не вернулся и не предупредил вас?
В глазах часового мелькнуло беспокойство.
– Об Эомере я не могу сказать ничего, – запнувшись, проговорил он. – Но если вы говорите правду, то, без сомнения, Теоден слышал о вас. Может, ваше прибытие и не будет для него неожиданностью. Два дня назад под вечер сюда наведался Червеуст363 и объявил нам волю Короля: отныне вход в Эдорас чужеземцам заказан.
– Червеуст? – переспросил Гэндальф, испытующе глядя на стражника. – Ни слова больше о Червеусте! Я приехал не к нему, а к Властителю Марки. Мое дело не терпит отсрочки. Доложи обо мне поскорее Королю или пошли кого-нибудь. Что же ты медлишь? – Глаза Гэндальфа сверкнули из-под густых бровей, и он пристально поглядел в лицо роханцу.
– Хорошо, я доложу о вас, – медленно, словно против воли, произнес тот. – Но кто вы такие? И как представить вас Теодену? По виду ты усталый старец, но от меня не укрылось, что под этой личиной ты прячешь бесстрашие и решимость.
– Что ж, глаз у тебя верный, – сказал волшебник. – Так вот, я – Гэндальф! Я вернулся и привел назад вашего коня. Смотри! Перед тобою не кто иной, как сам великий Скадуфакс! Но он не повинуется никому, кроме меня. По правую руку от меня – Арагорн, сын Араторна, наследник Королей Гондора. Он держит путь в Мундбург. По левую – эльф Леголас и гном Гимли, наши друзья. Иди и скажи Королю, что мы стоим у его ворот и хотим с ним говорить, если он допустит нас пред свои очи.
