Тут он пошатнулся, опустился на какое-то крылечко, и по его щекам снова потекли слезы.
– Все ушли наверх, в Цитадель, – объяснил Пиппин. – Ты, видно, клевал носом и свернул не на ту улицу. Тебя хватились, и Гэндальф послал меня на розыски. Мерри, старина!.. Как здорово опять тебя увидеть! Только, я погляжу, ты совсем без сил, так что не буду к тебе пока приставать. Ответь только – ты цел? Тебя не ранили?
– Да нет, – подумав, ответил Мерри. – Вроде не ранили. Только вот правой рукой не пошевелить. Это с тех пор, как я его ударил. А мой меч сгорел, будто щепка.
Пиппин нахмурился.
– Пошли-ка со мной, приятель, и чем скорее, тем лучше, – другим, озабоченным голосом заявил он. – Надо бы тебя отнести, конечно, да тяжеленько будет… С другой стороны, самому тебе тоже не дойти. Они, брат, зря не положили тебя на носилки вместе с остальными. Их, конечно, можно понять – столько всего стряслось кругом! Бедного маленького хоббита немудрено было и проглядеть.
– Иногда это бывает не так плохо, – без выражения откликнулся Мерри. – Меня тут недавно проглядел один… Хотя нет, не буду. Пиппин! Помоги мне, ладно? Гляди – опять темно стало, и рука что-то совсем холодная…
– Ну, будет, Мерри, будет глупости говорить, – засуетился Пиппин. – Обопрись-ка на меня, и пойдем. Потихонечку-полегонечку. Тут близко.
– Ты меня хоронить ведешь? – вдруг спросил Мерри.
– Да ты что?! – Пиппин чуть не сел, услышав это. Сердце у него сжалось от жалости и тревоги, и он как можно бодрее объявил: – Мы идем в Обители Целения, вот куда!
Пройдя по узенькой улочке между каменными домами и внешней стеной четвертого яруса, они вышли на главную дорогу, ведущую к Цитадели. Мерри шатался и шевелил губами, как будто спал на ходу.
«Так я его никогда не доведу, – вконец упал духом Пиппин. – Неужели никто не поможет? Я бы сбегал за подмогой, но оставить-то его тут нельзя…»
В этот миг, к его удивлению, сзади послышался топот мальчишечьих ног; когда парнишка поравнялся с ними, Пиппин узнал Бергила, сына Берегонда.
– Эй, Бергил! Ты куда? – окликнул его хоббит. – Рад тебя видеть, а еще больше рад, что ты жив!
– Я теперь посыльным у Целителей, – кинул Бергил на ходу. – Мне некогда болтать!
– И хорошо! – обрадовался Пиппин. – Ты только передай Целителям, что у меня на руках больной хоббит – то есть, по-вашему,
Бергил помчался дальше.
«Подождем-ка лучше тут», – рассудил Пиппин.
Он осторожно посадил Мерри у края дороги, на солнышке, сел рядом и пристроил голову друга у себя на коленях. Осторожно ощупав Мерри, он взял его руки в свои. Правая была холодна как лед.
Вскоре появился и сам Гэндальф. Он наклонился и, погладив Мерри по голове, бережно поднял его на руки.
– Этого хоббита следовало внести в Город с великими почестями, – сказал волшебник. – Я верил в него, и он отплатил мне сторицей. Если бы я не уговорил Элронда и вы оба остались в Ривенделле, сегодняшний печальный день принес бы нам еще больше горя… – Он вздохнул и добавил: – Но теперь у меня одной заботой больше. А исход битвы, увы, еще неясен…
Наконец Фарамир, Эовейн и Мериадок были приняты на попечение Целителей и уложены в постель. Они попали в искусные руки. Несмотря на то, что в дни общего упадка Предание в его былой полноте повсеместно подверглось забвению, Целители Гондора еще не утратили прежнего мастерства и были весьма искушены в заживлении ран, уходе за ранеными и лечении всех болезней, которыми страдали в ту пору смертные к востоку от Моря. Кроме разве что одной – старости. Против нее средства так и не отыскалось. Срок жизни гондорцев сократился к тому времени так, что они почти уравнялись с людьми обычными. Мало кто мог похвалиться, что встретил столетний юбилей в полном здравии, – исключая разве тех, в чьих жилах текла более чистая кровь Людей Запада.
В последнее время мудрость и умение Целителей столкнулись с неразрешимой загадкой. В Гондоре появилась новая, неисцелимая болезнь, о которой доселе никто не слыхивал. Целители прозвали ее Черной Немощью566, ибо эту хворь напускали Назгулы. Пораженный ею человек постепенно погружался в глубокий непробудный сон, замолкал, холодел как мертвый – и в конце концов умирал. Целители заподозрили, что невеличек и королевна Рохана занемогли – и очень тяжко – именно этим недугом. До полудня они изредка бормотали во сне, и сиделки прислушивались к их бессвязному лепету в надежде, что больные проговорятся и расскажут, что их беспокоит. Но вскоре оба мало-помалу начали погружаться во тьму, и, когда солнце стало клониться к западу, серая тень легла на их лица. Что до Фарамира, то он сгорал в огне лихорадки, и никто не мог помочь ему.
