Люди уже расчищали путь через обломки и другие следы битвы; от ворот принесли носилки. Эовин осторожно уложили на мягкие подушки; тело короля накрыли драгоценным золотым покрывалом, перед ними несли факелы, и их пламя, бледное в солнечных лучах, раздувалось ветром.
Так прибыли в столицу Гондора Теоден и Эовин, и все, кто видел их, обнажили головы и поклонились; они прошли через пепел и копоть сожженного круга и начали подниматься по каменным улицам. Мерри же этот подъем показался вечным, каким-то бессмысленным путешествием в ненавистном сне, все длящемся и длящемся, движущемуся к какому-то концу.
Факелы перед ним медленно потускнели, он шел во тьме и думал: «Это туннель, ведущий к могиле, здесь мы останемся навсегда».
Но неожиданно в его грезы ворвался голос:
– Мерри! Слава богу, я нашел тебя!
Мерри поднял голову, и туман в его глазах немного рассеялся. Пиппин! Они лицом к лицу столкнулись на узкой улочке; она была пуста. Мерри протер глаза.
– Где король? – спросил он. – И Эовин?
Потом повернулся, сел на какой-то порог и снова начал плакать.
– Они прошли в цитадель, – сказал Пиппин. – Ты, вероятно, уснул на ходу и свернул не в ту сторону. Когда обнаружилось, что тебя с ними нет, Гэндальф послал меня на поиски. Бедный старина Мерри! Как я рад снова видеть тебя! Но ты устал, и я не стану беспокоить тебя разговорами. Скажи, ты ранен?
– Нет, – ответил Мерри. – Я думаю, что нет. Но у меня не действует правая рука, Пиппин, с тех пор, как я ударил его. И мой меч сгорел, как кусок дерева.
Пиппин встревожился.
– Лучше пойдем побыстрее, – сказал он. – Я хотел бы отнести тебя. Ты не можешь больше идти. Тебе вообще нельзя было позволять идти, но прости их. Так много ужасного произошло в городе, Мерри, что легко было просмотреть одного бедного хоббита, возвращающегося с битвы.
– Не всегда плохо, когда тебя не замечают, – сказал Мерри. – Меня не заметил… Нет, нет, я не хочу говорить об этом. Помоги мне, Пиппин! Все темнеет перед глазами, а рука у меня такая холодная.
– Обопрись на меня, Мерри! – сказал Пиппин. – Идем! Шаг за шагом. Это близко.
– Вы меня сожжете? – спросил Мерри.
– Конечно нет, – ответил Пиппин, стараясь, чтобы голос у него звучал весело, хотя сердце его разрывалось от страха и жалости. – Нет, мы идем в дома излечения.
Они свернули с узкой улочки, шедшей между высокими домами и стеной четвертого круга, и вышли на главную улицу, поднимающуюся к цитадели. Шаг за шагом шли они, пока Мерри не зашатался и не начал бормотать, как в бреду.
«Я не доведу его, – подумал Пиппин. – Неужели никто не поможет мне? Я не могу оставить его здесь…»
И как раз в этот момент сзади к нему подбежал мальчик, и Пиппин узнал в нем Бергила, сына Берегонда.
– Привет, Бергил! – сказал он. – Куда ты идешь? Рад снова видеть тебя и видеть живым.
– У меня поручение к лекарям, – ответил Бергил. – Не могу задерживаться.
– И не нужно! – сказал Пиппин. – Но скажи им, что у меня тут больной хоббит, пришедший с битвы. Не думаю, чтобы он смог сам дойти туда. Если Митрандир там, он будет рад этому сообщению.
Бергил убежал.
«Лучше я подожду здесь, – подумал Пиппин. Он осторожно опустил Мерри на мостовую и сел рядом с ним, положив голову Мерри себе на колени. Потом взял в свои руки руки друга. Правая рука была холодна, как лед.
Вскоре появился сам Гэндальф. Он склонился к Мерри и тронул его лоб, потом осторожно поднял его.
– Он заслужил честь быть почетным гостем в этом городе, – сказал колдун. – Он оправдал мое доверие, ибо если бы Элронд не послушался меня, ни ты, ни Мерри не выступили бы с нами; и тогда печальные дела этого дня были бы гораздо печальнее. – Он вздохнул. – Вот и еще один больной на моем попечении, а сражение достигло равновесия.
Фарамира, Эовин и Мериадока уложили на постели в домах излечения; здесь за ними хорошо ухаживали. Хотя знания древних в эти дни во многом были забыты, в Гондоре сохранилось умение лечить раны и болезни. Не умели только лечить старость… И действительно, продолжительность жизни Гондорцев теперь не намного превышала продолжительность жизни других людей, и мало кто из них доживал до ста лет, за исключением семей с чистой кровью. Искусство лечения болезней еще больше ухудшилось в последние годы: появилась болезнь, которую называли черной тенью, потому что ее распространяли назгулы. Пораженные этой болезнью впадали в глубокий сон, тело их становилось холодным, и они умирали. И лекари решили, что невысоклик и леди Рохана тяжело больны этой болезнью. Утром они начинали говорить, бормоча в бреду какие-то слова, и лекари внимательно слушали их, надеясь узнать что-нибудь такое, что может облегчить их положение. Но скоро они вновь впадали в тьму, и по мере того, как солнце склонялось к западу, лица их все более покрывала тень. А Фарамир горел в лихорадке, которую ничем нельзя было успокоить.
