«Девять, Семь и Три, — сказал он тогда, — имеют каждое свой камень. Не то — Кольцо Всевластья. Оно круглое и совсем простое, но тот, кто его отковал, оставил на нем знаки, и тот, у кого достанет мудрости, сможет увидеть и понять их».
Что это за знаки — он не сказал. Кто мог знать это? Тот, кто отковал Кольцо. А Саруман? Как бы ни велики были его знания, у них должен быть источник. Кто, кроме Саурона, держал Кольцо, прежде чем оно пропало? Один только Исильдур.
С этой думой я оставил охоту и поспешил в Гондор. В прошлые лета членов моего Ордена там принимали неплохо, Сарумана же — лучше всех. Он часто гостил у Правителей Города. На сей раз Князь Дэнэтор встретил меня неласково, и с неохотой допустил в свое Хранилище свитков и книг.
«Ежели, как ты говоришь, тебя интересуют лишь древние хроники и основание Города — читай! — сказал он. — Меня же заботит не то, что было, а то, что есть — а есть тьма. Но, если ты не мудрее Сарумана, который долго занимался здесь, ты не найдешь ничего, чего не знал бы я — лучший из книгознатцев Города».
Так сказал Дэнэтор. В его Хранилище лежат свитки, которых теперь не прочесть никому, даже книгознатцам — ибо их языки и письмена неведомы потомкам. И, Боромир, в Минас-Тирифе лежит — непрочитанный, полагаю, — свиток, написанный самим Исильдуром. Потому что Исильдур не ушел на Север сразу после войны, как говорит сказание.
— Северное — быть может, — заметил Боромир. — В Гондоре все знают, что он вернулся в Минас-Анор и некоторое время жил там, наставляя своего племянника Менельдиля, пока не передал ему правление Южным Княжеством. В то время он и посадил последнее семя Белого Древа — в память о брате.
— И тогда же он написал этот свиток, — продолжал Гэндальф. — И об этом, кажется, в Гондоре забыли. Ибо рукопись касается Кольца, и вот что пишет в ней Исильдур:
«Великое Кольцо станет отныне наследием Северного Княжества, но рассказ о нем останется в Гондоре, где также живут наследники Элендиля, дабы не настало время, когда память о великих событиях потускнеет».
И дальше:
«Оно было раскаленным, когда я впервые взял его, и обожгло мне руку, и я подумал, что ладонь моя никогда не излечится. Однако, пока я пишу, оно остыло и, кажется, стало меньше, хотя не потеряло ни красоты, ни формы своей. И огненные письмена на нем, прежде видимые ясно, теперь потускнели и едва видны. Письмена эти суть буквы эльфов Падуби, ибо в Мордоре никогда не было столь изящных букв; но язык надписи мне незнаком. Полагаю, это язык Царства Тьмы, ибо он мерзок и груб. Какое в них зло, я не знаю; но я переписываю их сюда, дабы они не исчезли навек. Кольцо потеряло, быть может, жар Сауроновой длани, которая была черной и, однако, горела огнем — и Гиль-Галад был сражен; и, возможно, если золото раскалить, надпись возникнет вновь. Но сам я не отважусь на это — я чувствую, что не могу причинить ему вред, оно уже дорого мне, хоть я и заплатил за него дорогой ценой».
Когда я прочитал эти слова, поиски мои окончились. Ибо переписанная надпись, как и полагал Исильдур, была на языке Мордора.
А то, что написано в ней, известно давно. Ибо в день, когда Саурон впервые надел Кольцо Всевластья, Келебримбор, следивший за ним, прочел эти слова, когда он произнес их про себя — и так тайное зло стало явным.
Я сразу же простился с Дэнэтором, но, когда двинулся на север, меня настигла весть из Лориэна: Арагорн прошел там; он нашел тварь по имени Голлум. Поэтому я поспешил встретиться с ним и услышать его рассказ. В каких смертных опасностях он побывал, я не осмеливался и думать.
