— Думаю, хватит, — ответила девушка. — В последние дни вы могли убедиться, что в такого рода поездках для меня нет ничего необычного, да и ночь не так длинна.
— Но она покажется вам длинной, если я буду молчать, как прежде, — заметил Альбер.
— О, — произнесла она своим нежным, мелодичным голоском, — я привыкла проводить целые дни в размышлениях, не говоря ни слова. За последние две недели я обменялась со своими служанками всего несколькими фразами.
— А разве вас не тяготит подобный аскетизм? Ведь в Оране у вас было много развлечений? — спросил Альбер. — Контраст, должно быть, немалый!
— Ничуть не тяготит — совсем наоборот! — воскликнула Юдифь. — В Оране я жила уединенно, насколько это было возможно. Я не видела никого, кроме отца и своих служанок, да и с ними разговаривала мало.
— Довольно странно! — заметил Альбер. — А между тем в этом городе вас считали одной из признанных красавиц!
— Что вас побуждает так льстить мне? — спросила Юдифь.
— Льстить?! — удивился Альбер. — Когда я находился в Оране, я только и слышал что о красоте дочери Эли Баруха Манаса да о ее добродетельности! Сам я тогда ни разу вас не видел и, признаюсь откровенно, когда впервые увидел сегодня, изумился. Я ожидал увидеть одно из тех лиц, что были воспеты поэтами Ближнего Востока, а оказывается, ваши волосы и глаза куда светлее.
— Так оно и есть, — помедлив, согласилась Юдифь. — Думаю, многим это бросилось бы в глаза. Впрочем, сударь, я объясню вам, в чем дело. Вы вправе требовать от меня искренности, и мой долг велит мне быть с вами откровенной. Поэтому открою вам одну тайну. Вы знаете моего отца. Я не смею упрекать его, но мне известен его характер. Мне кажется, он всегда говорил только о выручке и о благах добропорядочной жизни. Уже в молодости он был богат. Моя мать также унаследовала немалое состояние, и родители решили поженить молодых людей. Taк и случилось, и этот брак казался счастливым. А может быть, его и впрямь можно было считать таким. Однако перед смертью мать призналась мне — а в то время мне было уже двенадцать лет и я слыла понятливым ребенком, — что раньше любила одного англичанина и вышла замуж за отца лишь под давлением своих родителей. Она сказала, что и после свадьбы не порывала связи с тем человеком, и представила мне некоторые доказательства, что я именно его дочь, а не Эли Баруха Манаса.
Отец ничего не знал и ни о чем не догадывался. Еще когда была жива моя мать, он любил меня с прямо-таки безрассудной страстью. После ее смерти его любовь стала еще сильнее. На этом свете он ничего не желал знать, кроме золота, серебра и меня. Он настолько преодолел свою алчность, что давал мне намного больше того, что я требовала, ибо мои потребности всегда отличались умеренностью. Он нанял для меня нескольких учителей, учивших разным языкам, он дал мне воспитание намного лучше того, какое в обычаях нашего народа. Отец считал меня самым большим своим сокровищем, которое нужно показывать в самом выгодном свете, словно я была бриллиантом, нуждающимся в дорогой оправе. Насколько сильна была его любовь, вы можете судить хотя бы по тому, что из-за меня он предал вас: поставил на карту вашу жизнь, чтобы спасти свою дочь! Простите его!
Я уже говорила, мои потребности были весьма скромны, поэтому мне и в голову не приходило бездумно тратить деньги, пользуясь его пристрастием ко мне. Я вела скромную, уединенную жизнь, проводя ее за книгами, музицируя и занимаясь живописью. Я едва сознавала, что стала взрослой, и намеки отца на предстоящее мне вскоре замужество не только оставляли меня равнодушной, но и вселяли какой-то безотчетный страх. Итак, я была совершенно одинока и с тревогой ожидала того времени, когда отец начнет настаивать, чтобы я вышла замуж. Разбойное нападение кабилов положило конец моим опасениям. Не знаю, к счастью или к несчастью…
Ее рассказ поразил Альбера. Он нашел в этой девушке больше, намного больше того, чем предполагал. Случай свел его с одним из тех необычайных созданий, которые, как он раньше считал, существуют лишь в воображении поэтов.
Невольно он начал задавать ей вопрос за вопросом, стремясь глубже проникнуть в ее душу, и с каждой минутой его удивление росло. Он обнаружил ум, не только не уступавший его собственному, но, пожалуй, даже и превосходивший его, если не силой и энергией, то, во всяком случае, широтой научных познаний, зрелостью и остротой восприятия.
Всадники умолкли и пустили лошадей в галоп, поскольку почва под ногами сделалась более твердой. Этот разговор во многом изменил представления Альбера о его спутнице. Теперь они лишь время от времени перебрасывались отдельными фразами. Вскоре забрезжило утро, однако все еще не видно было ни кустика, ни горной цепи на горизонте.
Через некоторое время он заметил всадников, примерно двадцать человек, которые двигались им навстречу. Альбер решил добыть у них съестного и узнать дорогу. Он попросил Юдифь придержать лошадь и подождать, а сам поскакал вперед.
