Только теперь до Тюге дошло, почему и его брат Йорген, и сестры, и мать, и знакомцы из придворного круга собрались на эту трапезу. Он сообразил, в чем смысл торжественности приема, казалось бы, неуместной в обстоятельствах, столь мало располагающих к веселью: решение было принято, еще неделя — и они простятся с Данией.
София Браге, давно осведомленная о намерениях брата, приняла новость с облегчением. Она даже решила сопровождать его, чтобы вместе проделать путь до Берна, вслед за уехавшим сыном.
Кирстен разразилась рыданиями, Элизабет и одна из младших дочерей вторили матери. Что до обманутой невесты Геллиуса, бедняжка Магдалена, со своими тонкими губами и круглыми плечами смахивающая на толстоватого парня наперекор нежным краскам пышного наряда, одобрила решение отца лучше удалиться в изгнание со своей уязвленной гордыней, чем ждать, пока король вконец растопчет ее.
Сам же я испытал удовлетворение, впрочем, смешанное с тревогой. Еще захочет ли он оставить меня при себе? Или мне суждено бродить по этому городу, выпрашивая подаяние? Но взгляд, которым обменялась со мной София Браге, говорил: «Не бойся, тебя не оставят».
На сердце полегчало, и я, восторгаясь дерзостью моего господина, залюбовался и его камзолом черного генуэзского бархата с серебряной бахромой, белоснежным воротником и вышитыми рукавами. На его шляпе с черным околышем, украшенным серебряным позументом, покачивалось серое перо, короткие штаны были полосатыми, черно-серыми. Все это вместе напоминало оперение дикого голубя, когда он со своим гофрированным воротничком слетает на паперть храма Святого Клементия и, раздувая грудь, кружит перед голубкой.
Он постарался успокоить свое напуганное семейство. Сулил им самое блистательное существование сперва в Германии, потом в Богемии подле императора Рудольфа Габсбурга, говорил, что в Праге занятия наукой — дело обычное и всеми уважаемое. Там у него не будет нужды без конца доказывать преимущества просвещенного ума мятежному мужичью и неотесанным дворянам, у которых на уме одно — как бы затравить козленка да залить глотку пивом.
Для начала, объяснял он, мы отправимся к герцогу Мекленбургскому, деду короля Христиана. Это человек мыслящий, он уже давно и с большой горячностью приглашал приехать погостить. Оттуда, без сомнения, надлежит перебраться в Богемию, хотя можно опасаться, что Христиан IV, увидев, что семья Браге готова удалиться в изгнание, не захочет, чтобы он умножал таким образом славу иностранного двора, и попытается отговорить его.
Таков был мой господин Тихо: никто еще не просил об этом, а он уже обещал, что в подобном случае проявит великодушие и, повинуясь зову сердца, согласится вернуться на родину.
Сиятельная дама Кирстен Йоргенсдаттер размазывала ладонями слезы по своим пухлым щекам, заранее ужасаясь при мысли о тяготах и обидах, уготованных им на чужбине.
Ее страшило, что унижения, которых не сможет избежать ее супруг, коснутся и его потомства.
Тюге, наоборот, усмотрел отрадную сторону в этих переменах, известие о которых вызвало у его матери и сестер такие потоки слез. «Все это, напротив, отлично, — сказал он мне днем позже. — Пусть император Рудольф примет знаменитого астронома со всеми почестями, каких он пожелает! Там отец сумеет добиться для своих детей такого ранга, на какой мы не могли бы рассчитывать, оставшись в Дании».
Перед отъездом он послал меня к портному. Тот согласно воле хозяина сшил мне одежду с рукавами, очень пышными в локтях, а я еще попросил его сделать округлую складку на боку, чтобы мой братец-нетопырь мог прятаться в ней, а не томиться в кармане за поясом. «Как хорошо придуман этот фасон! — сказал мне портной. — Вытачка сбоку выглядит премило!» Он с удовольствием разглядывал меня, и женщины тоже. Что до Сеньора, он выругал портного, допустившего такую вольность при исполнении его заказа, и не пожелал высказать своего суждения о результате. Тем не менее он жестом приказал мне приблизиться:
— Это что такое?
И показал мне книгу в черном переплете, «De umbris idearum» Джордано Бруно, вытащенную из моего habersack лакеем, заподозрившим меня в воровстве.
— Я поднял ее с пола в библиотеке, на Гвэне. Когда Свенн Мунтхе погнался за мной и потом, когда я в ожидании своей судьбы прятался среди скал, эта книга была у меня под рубахой. Я и в мыслях не имел украсть ее и теперь охотно возвращаю ее вам.
— Она мне не нужна. А тебе я запрещаю ее читать.
— Увы, Господин, — признался я смиренно, — я помню ее наизусть.
— И другую?
— «De innumerabilibus, immenso et infigurabili»?[21] Да, ее тоже помню.
У него не было причин в этом сомневаться. С того дня, как мне сдается, он стал мало-помалу примиряться с издавна мучившим его наличием в Природе нетленных истин, которых он не желал знать. Он все еще косился на меня, будто подозревая, что понятие о них мне внушил сам дьявол, но о том, чтобы прогнать меня с глаз долой, больше не помышлял. Напротив, мое присутствие стало ему необходимо, он, случалось, даже в ярость впадал, стоило мне отойти, только и слышно было:
— Куда подевался Йеппе?
