Очнулся Иосиф на узкой улочке незнакомого города. Шел дождь, все было вокруг серым и мокрым. Болела голова, сжимало сердце, грусть давила гирей.
Пара лошадей тащила по улице экипаж. Протропали по булыжникам подковы. Мелькнуло за стеклом чье-то испуганное лицо.
Иосиф шел по мостовой, зная, что его ждут. Возле булочной почуял запах печеного хлеба и понял, что голоден.
Но вот и человек, который ожидал Иосифа. В черном пальто и черной шляпе. С тростью в руках.
— Здравствуйте, доктор Шубов!
— Здравствуй, мой друг, — доктор с улыбкой приподнял шляпу. — Ты подаешь надежды. Но ты слишком эмоционален, ввязываешься в драки, тогда как твоя основная задача — смотреть и набираться мудрости.
— Где мы?
— В Берлине. Сейчас середина 1922 года.
Из растворенных дверей справа слышалась джазовая музыка.
— Кабаре «Мюльхаузен», — вслух прочел Иосиф.
Толкнув зеркальные двери, вошли внутрь. Доктор Шубов оставил в раздевалке пальто и шляпу и, пригладив редкие волосы возле ушей, повел Иосифа в полутемный зал, обитый малиновым штофом.
Заняли столик, на котором горели три свечи. Сверкал бронзовый канделябр. Подошел официант. Иосиф выбрал какое-то блюдо. Доктор повторил просьбу на немецком языке.
Заиграл оркестр, разместившийся в раковине сцены. Оттуда выпорхнула круглолицая певичка, запела бодрым, но деревянным голосом. Несколько пар стали танцевать на пятачке у эстрады.
А потом к пятачку повалила публика. Танцующие встали полукругом и захлопали в ладоши.
Иосиф увидел растрепанного человечка, слишком короткого для своей большой головы. Человечек заплясал, дергаясь в стороны и делая длинными руками какие-то замысловатые движения.
— Кто такой?
— Знаменитый когда-то русский поэт, — задумчиво сказал доктор Шубов. — Гений, потерявший опору… Там, вокруг, эмигранты, он пытается что-то втолковать им, но они не понимают свои высшие интересы и потому не понимают друг друга. Только высшие интересы сводят людей воедино…
Иосифу сделалось стыдно и за знаменитого поэта, и за себя, не помнившего ни строчки его стихов.
Когда пение окончилось и музыканты опустили инструменты, к столику подошел, недвусмысленно покачиваясь, их соотечественник.
Светился благородный лоб, опушенный сединами, мерцающие глаза, казалось, излучали свет и в то же время были прозрачны: что-то еще виделось в их глубине, но Иосиф боялся выказать свое любопытство.
— Как бы велика ни была трагедия, — сказал доктор Шубов, не глядя на поэта, — благородный человек не имеет права поступаться достоинством. Если у человека нет воли бороться за справедливый мир, а примириться с существующим он не может, надо найти более достойный выход, нежели стакан плебейского зелья.
— Господа, господа, — глухо возразил поэт. — Не осуждайте меня… Я показывал, как мы проплясали свою мечту, свою Россию… Мы не нашли пути к народу, а стало быть, и к себе. Кто это понял? Никто, никто. — И, подняв глаза к потолку, сжимая у груди белые руки, поэт произнес: — «Тот дьявол проклятый, который в Отчизне разбил наши жизни!»
Словно споткнувшись, он поглядел по сторонам и пошел прочь неверными, слабыми шагами.
— Им не откроется знание, которое приоткрывается тебе, Иосиф… Они звали перемены, они жаждали перемен, маясь от своей пустоты, но были слишком ленивы, слишком доверчивы и в самый ответственный момент передоверили судьбу в чужие руки. — Доктор Шубов вздохнул и покачал головой. — Люди верят тому, что чаще повторяется. Они верят демагогам, второстепенному, а не главному: куда идти? как жить? для чего?.. Начинать надо с общего идеала жизни, то есть с обозримой цели. Лишь когда она определена и уяснена, можно решить для себя вопрос о смысле жизни. Все остальные вопросы — подчиненные. Есть ли польза спорить по конкретным проблемам торговли, или производства, или школьного преподавания, пока мы не представляем, как должна выглядеть экономическая и духовная модель жизни, которая отвечает нашему внутреннему миру?
«Мы счастливы, когда нас понимают. Но разве меньшее счастье, когда мы понимаем людей и жизнь?» — подумал Иосиф и вспомнил внезапно о последних секундах своей жизни в общине. Он тащил негодяя к створу плотины, уже хорошо виднелась квадратная чаша рыбопитомника, а от жилого корпуса, чуть скрытого березовой рощей, бежали люди…
— Что случилось с общиной? Негодяй затопил ее?
— Нет, — нахмурясь, сказал доктор Шубов, — подлость не способна разрушить разумное, если за ним — хорошо организованный коллектив. Она разрушает только постройки разрозненных людей или брошенного ими на произвол судьбы государства… Ты гордишься пробудившимися от сна… Но скажи, разве община беспроблемна?
— Я мало видел, — смутился Иосиф.
— По косточке, отпечатавшейся в куске угля, настоящий ученый воссоздает облик живого существа… Предмет твоей мысли всегда должен иметь четкие очертания. Все неопределенно только у тех, кто слаб духом. И прежде всего мечта. Напротив, у сильных она имеет плотность реальности.