А в то же время проклятый Роберт де Монтгомери приобретал все большее влияние, постепенно становясь одним из главных голосов этой кампании, – дня не проходило, чтобы он не показался на Интра, разглагольствуя обо всем и ни о чем, – он всячески красовался, выступая от имени ультра, образуя все более мощную группировку вместе с графом Тулузским, Раймундом де Сен-Жилем. Их-то никто не просил отступиться. Роберт мог сколько угодно интриговать против семейства Тарент, никто не потребует от него сделать так, чтобы о нем забыли!
Разумеется, Танкред твердо пообещал Боэмунду положить конец своим расследованиям, но если представится случай узнать побольше, это ведь не означает, что он принялся за старое…
Стояла уже длинная очередь, когда я подошел к Дворцу правосудия «Святого Михаила». Людей медленно пропускала военная полиция, которая следила за тем, чтобы при входе в помещение суда не было толкотни. Так что после моего прихода очередь продолжала расти.
Когда меня наконец пропустили, зал заседаний был уже почти полон, и мне пришлось пробиваться сквозь толпу, чтобы отыскать себе место, откуда я мог бы следить за судебным разбирательством. И хотя по дороге я выслушал немало оскорблений, в конце концов мне все же удалось найти свободный кусочек скамьи недалеко от первых рядов. Чтобы я мог сесть, какому-то тощему субъекту неопределенного возраста, чье изможденное лицо и диковатый взгляд выдавали пьянчужку, пришлось слегка потесниться и буквально вжаться в подлокотник. Он с усмешкой бросил мне:
– Повезло тебе, парень, найти местечко, некоторые тут часами выстаивают!
Этот процесс и без того был для меня пыткой, а долгое ожидание окончательно испортило мне настроение.
– Знаю. Толпа всегда жаждет крови.
Доходяга ухмыльнулся во весь рот, его голос звучал как расстроенная скрипка:
– Не корчи из себя чистоплюя, сынок. Сам-то ты явился!
Да, я явился. Хоть я и поклялся себе держаться в стороне от этого псевдопроцесса, сама мысль бросить друга была мне отвратительна. Оттого что я буду в этой толпе, для него, конечно, ничего не изменится, но вдруг наши взгляды случайно встретятся и это придаст ему бодрости.
За те недели, что прошли после выхода из туннеля Рёмера, я постепенно занимал все более значительное место в Сети. Следом за Косола и Саншем мне представили и других видных членов группы, и я научился ценить их. Поначалу я опасался, что увижу заговорщиков-реваншистов, которые готовят какие-то жалкие нападения на своих притеснителей, так что для меня стало приятной неожиданностью встретить людей прагматичных, просто решивших перейти к действию. Они больше не желали плыть по течению – они хотели изменить его направление.
Рядом с ними я стал действовать намного активнее, чем мог бы предположить. Я сам себе удивлялся. Далеко позади остались те времена, когда я ругал Паскаля за близость к Сети! Теперь я являлся одним из важнейших ее элементов.
Тем сильнее потряс меня полицейский рейд в штаб «Метатрона».
Я снова сосредоточился на атмосфере в зале: оживление среди секретарей суда позволяло предположить, что скоро появятся военные судьи. Тут передо мной уселся какой-то субъект размером с зеркальный шкаф, почти перекрыв все поле зрения.
– Этого только не хватало, спасибо, – проворчал я, скрипнув зубами.
И тут же прикусил губу. Я не заметил лейтенантских нашивок на его погонах. Тип – мрачный шатен с квадратной челюстью – обернулся и бросил на меня быстрый взгляд. Очевидно, он счел, что я не стою того, чтобы тратить на меня свои нервы, потому что, не сказав ни слова, перенес свое внимание на возвышение для трибунала. Про себя я вздохнул с облегчением. Совсем не время подвергнуться аресту за такую глупость, как оскорбление офицера.
Внезапно боковая дверь распахнулась, и секретарь суда объявил:
– Господа судьи!
На судейское возвышение взошли трое – два полковника и епископ Адемар Монтейльский. Даже если бы у меня оставались какие-то иллюзии относительно исхода этого «процесса», при одном только взгляде на них я бы понял, что для моего друга все кончено. Лица обоих полковников были отмечены стигматами несгибаемой морали и полного отсутствия способности к сочувствию. Из тех, у кого один ответ на любой вопрос: «Военные не думают, а подчиняются».
Лицо епископа выражало благожелательность, но все знали, что он всего лишь флюгер, который всегда поворачивается, куда ветер дует. А сегодня на обвиняемого обрушится буря.
Судьи расселись, и секретарь громко приказал:
– Стража, введите обвиняемого!
Толпа заволновалась и зашепталась, когда двое военных полицейских подтащили к скамье обвиняемых человека, который никак не мог представлять большой угрозы для армии. Осунувшийся, плохо выбритый, со связанными руками и ногами бедолага, которого явно обрабатывали всю ночь, – только с величайшим трудом мне удалось узнать своего друга.
Однако это был он, Косола.
– Господи, что они с ним сделали? – выдохнул я.
