Она поднимает руку, подносит ладонь к экрану. Но не успевает коснуться его, как сюжет меняется: показывают поединок двух игроков в каком-то переулке, и она дотрагивается до собственной груди, ощупывает кожу вокруг раны, с которой уже сняты повязки, и воздух свободно проникает под тонкую хлопковую рубашку.
– Антон… – шепчет она, узнав приемы. Он взмахивает ножом, рассекая им противника по прямой сверху вниз, от горла до живота. Это происходит так быстро, что второй игрок, похоже, ничего не замечает, пока не распадается надвое.
Возможно, она все еще бредит от последствий жара. И ее мозг загнивает внутри от вынужденного безделья в ожидании, пока тело исцелится и снова будет готово встать в строй. Пока ее голова горела как в огне, а сердце истекало кровью, она не могла думать ни о чем, кроме боли. Худшее началось, когда рана слегка затянулась, потому что тогда она смогла отвлечься, у мыслей появилась
В новостях показывают таблицу с количеством киллов. Уцелело всего девять игроков. Калла скатилась на четвертое место. Неважно, думает она. Каким бы ты ни был, первым или четвертым, все равно останется единственный выживший, которого и назовут победителем, который и обменяется рукопожатием с королем. А эти цифры – просто еще один атрибут игр, всего лишь развлечение для массового зрителя, который каждый год включает телевизор, чтобы посмотреть, как льется чужая кровь.
Ей не до славы и мест в таблице. Она играет, чтобы победить. Что еще имеет значение, кроме того, что каждый человек, вставший у нее на пути, должен умереть?
Она сжимает кулаки, в груди у нее теснит. Антон снова появляется на экране, и на этот раз он смотрит прямо в камеру, стаскивает маску и сверкает улыбкой. Теперь, когда финал уже близок, Сань-Эр начнет делать ставки. И сбережения всей жизни, и шальные деньги, выигранные в казино, потому что с чего вдруг денежное вознаграждение должно доставаться одному только победителю игр? Те, кто способен определить победителя с такой уверенностью, чтобы сделать ставку, тоже получат свое. Ставить чаще всего будут на Антона. Он излучает надежду и… силу.
Вот она в Антоне Макуса и притягивает, объясняет себе Калла. Вокруг нее издает негромкие звуки кухня, гудят водопроводные трубы, шмыгают крысы в ходах под штукатуркой, а Калла все смотрит в новостях, как Антон прорывается сквозь мрак Сань-Эра, и плащ развевается у него за спиной. Истинная сила. Непреклонная, незыблемая сила, к которой ее тянет, к которой ее тянуло с самого начала, еще когда он убеждал ее в преимуществах совместных действий. И теперь ей кажется, будто сквозь кожу прорастают шипы, потому что собственную силу она теряет, в то время как Антон раскручивается, словно принц-соперник, способный ворваться в тронный зал и сделать то же самое, к чему Калла готовилась предыдущие пять лет.
– Ненавижу тебя, – говорит Калла вслух.
В этих играх победитель может быть только один. Ему суждена смерть от ее руки или ей – от его. Калла не хочет умирать. Значит, благодаря ненависти ей будет легче нанести смертельный удар.
– Калла?..
Кухню вдруг заливает свет, и Калла моргает, прикрывая ладонью глаза. Ей требуется несколько секунд, чтобы проморгаться, приспосабливаясь к яркому верхнему свету, и лишь тогда она опускает руку и поднимается с холодного кухонного кафеля. В дверях стоит Илас: одна рука на бедре, другая – на выключателе.
– Ты чего это стоишь на коленях в темноте?
– Молюсь, – легко отзывается Калла. И ложь, и шутка. И отчасти правда, совершенно ей не свойственная.
Илас поднимает бровь. Переводит взгляд на телевизор, перед которым сидела Калла: на экране идет реклама.
– Телевизору?
Калла смотрит на телевизор, но не видит его. Стоит на кухне, но не чувствует этого, и кафель под ее босыми ступнями и грязноватый кухонный стол, за который она держится рукой, растворяются, превращаясь в отвлеченные понятия.
– Телевизору, – легким тоном соглашается Калла, – и богам в нем.
