Как долго бы это продолжалось, если бы не Казимир Модестович, неизвестно. Поначалу приняв деятельное участие в усмирении дерущихся, он наконец вспомнил, что является представителем власти, вынул наручники и не без усилий замкнул их на запястьях Татарского. Второго комплекта браслетов у него, по всей видимости, не оказалось, так как руки Коровина он оставил свободными, предупредив того, правда, что, если он не успокоиться, будет помещен в участок на пятнадцать суток.
Наконец, все утихомирились и расселись по своим местам. Коровин, часто дыша, прижимал к губе носовой платок, который ему любезно одолжила Ольга Васильевна.
Багровый Татарский, которому поединок, по всему видно, дался особенно трудно – чай не мальчик, исподлобья смотрел на пасынка, стремясь, по всей видимости, прожечь в нем взглядом дыру. А может родовое проклятье накладывал, кто его знает. Главное, что я вновь потеряла аудиторию, в которой явно наметился «разброд и шатание» – Питерские о чем-то шушукались между собой, Ольга, не тратя времени даром, принялась кокетничать с Сёмавасом, Валюшка внимала речам Сомова.
– Сергей Владимирович, – обратилась я к нему, – не поделитесь с нами, о чем это вы так оживленно беседуете?
Сомов встрепенулся, замешкался, но быстро взял себя в руки.
– Нет, – сказал, как отрезал, – мы-то уж точно лишние. Наше с Валей алиби вы, помнится, проверил досконально. Не так ли? Вообще не понимаю, зачем нас-то сюда позвали.
– Ой, ну что ты Сереженька, – проскрипела Макарова, – деточка такие любопытные вещи рассказывает. Никакого кино не нужно. Сонечка, милая, – обратилась Ольга Васильевна ко мне, – продолжайте, пожалуйста. Я вот только никак не пойму, а убийца-то кто в итоге? Удалось вам это выяснить-?
– Ольга Васильевна, голубушка, – я переняла тон собеседницы, – уж вам ли не знать ответ на этот вопрос, полноте, лукавить-то.
Макарова оказалась на редкость талантливой актрисой, так как изобразила подлинное изумление.
– Я? – воскликнула она недоуменно. – А мне-то, откуда о том ведать? Я убиенного-то вашего видела один раз в жизни, когда он к моему мужу покойному приходил завещание делать.
– Да?! – на этот раз пришла пора мне изображать удивление, – а, по моим данным, не менее трех-четырех раз. Точнее выяснить не удалось, да и не к чему это.
– Что вы такое говорите, – дочь Макаровой едва ли не задыхалась от возмущения. Сама же старушка, держась за сердце, хватала ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба.
– Ольга Васильевна, что с вами? – участливо спросила я. – Может, вам врача позвать? Так я мигом. Метнувшись в соседнюю комнату, я пригласила ожидавших там мужчин.
– Вот сюда, пожалуйста, тут женщине плохо.
– Кто это? – прохрипела Ольга Васильевна, все больше оседая в кресле.
– Как? Вы не узнаете? Это та самая бригада, которая спасала вас от сердечного приступа вечером, накануне убийства шефа.
– Да, да, что-то припоминаю, – пробормотала Макарова, – да разве ж всех врачей упомнишь?
– И-то правда, Ольга Васильевна, забывчивость в вашем возрасте вполне оправдана. Уж простите мою бестактность. Но вот у этих людей прекрасная, можно сказать, профессиональная память.
– Скажите, вы узнаете эту женщину? – обратилась я к сотрудникам «Скорой помощи».
– Впервые видим, – мужчины покачали головой.
– Да, что вы такое говорите? – возмутилась Макарова, – у меня и выписка есть, женщина потянулась к сумочке.
– Не сомневаюсь, Ольга Васильевна, – я миролюбиво подняла вверх руки. – Меня даже не удивляет, что вы носите этот документ с собой. В конце концов, почему бы и нет? У каждого ведь свои странности, не так ли? Вот только в больнице в ту ночь были не вы.
– Как не я? – Макарова побелела. На этот раз по-настоящему. – А кто же тогда?
– Олеся Стефановна, войдите, – позвала я громко. По лестнице спустилась миловидная женщина, одного с Макаровой возраста. Ради чистоты следственного эксперимента, я «поместила» ее в другой комнате – подальше от врачей «Скорой».
– Ну, вот теперь наконец-то все в сборе.
– Мама, мама, что с тобой? – Пронзительный крик Валентины Макаровой огласил комнату. Присутствующие вновь вскочили со своих мест, создав сутолоку и сея хаос. И только я безучастно взирала на ломаемую комедию.
Медработники, растолкав образовавшуюся толпу, пробились к «умирающей» и споро взялись за неизменные в таких случаях процедуры: один мерял пульс, другой извлек из недр оранжевого саквояжа тонометр и, намотав его манжету вокруг руки, принялся качать «грушу».
Я же взирала на всю эту суету, ожидая окончания «спектакля». Сколько можно меня прерывать? В конце концов, даже моему ангельскому терпению приходит конец.
Будто угадав мои мысли, Валюшка Макарова вознамерилась довершить начатой матерью дело и таки довести меня до белого каления. Бросившись на меня с кулаками, она завопила так, будто ей на ногу наступил носорог:
– Это все вы! Маме нельзя волноваться! А вы! По всем прошлись и до старой женщины добрались? Что она вам сделала? Зачем ее так мучать?
