— Художники, музыканты, лондонская богема — самая расчетливая и скупердяйская богема на свете. Впрочем, там есть несколько приличных людей, приличных в некоторых отношениях. Они настоящие ниспровергатели устоев — живут только отрицанием и неприятием — во всяком случае, ориентированы на отрицание.
— Кто они? Художники, музыканты?
— Художники, музыканты, литераторы, прихлебатели, натурщицы, молодые люди с современными взглядами; те, что бросают вызов традициям, но сами ничего собой не представляют. Недоучившиеся в университете молодые люди и девушки из тех, что предпочитают жить независимой жизнью, так они это называют.
— Нравы свободные? — спросил Джеральд.
Беркин понял, что в друге проснулось любопытство.
— В каком-то смысле — да, в каком-то — нет. Несмотря на их вызывающее поведение, все довольно стильно.
В голубых глазах друга Беркин увидел огонек вожделения, замешанного на любопытстве. Он видел также, как тот хорош собой. Джеральд был необыкновенно привлекателен; казалось, кровь в нем просто кипит. Голубые глаза горели ярким, но холодным огнем, тело было красиво особой, медлительной красотой движений.
— Мы могли бы увидеться: я пробуду в Лондоне два или три дня, — сказал Джеральд.
— Идет, — согласился Беркин. — В театр или мюзик-холл идти не хочется, предлагаю заскочить ко мне и самому убедиться, кто такие Холлидей и его банда.
— Спасибо, с радостью, — рассмеялся Джеральд. — А что ты делаешь сегодня вечером?
— Я договорился с Холлидеем о встрече в кафе «Помпадур». Местечко не блеск, но ничего лучшего нет.
— Где это? — спросил Джеральд.
— На Пикадилли-Серкус.
— Понятно… Я могу туда заглянуть?
— Конечно. Может быть, это тебя развлечет.
Смеркалось. Они уже проехали Бедфорд. Беркин вглядывался в сельские пейзажи за окном, и сердце щемило от чувства безысходности. Такое случалось всякий раз, когда он подъезжал к Лондону. Отвращение к человечеству, к большей его части нарастало и становилось похожим на болезнь.
Он бормотал про себя, как человек, приговоренный к смерти:
Джеральд, чуткий, с обостренным восприятием подался вперед, спросив с улыбкой:
— Что ты там шепчешь?
Беркин посмотрел на него, засмеялся и повторил:
Теперь и Джеральд смотрел на сельский пейзаж. Беркин, вдруг почувствовав себя усталым и подавленным, сказал ему:
— Когда поезд приближается к Лондону, я всегда чувствую себя обреченным и впадаю в такое отчаяние, такое уныние, словно наступил конец света.
— Да что ты говоришь? — удивился Джеральд. — Значит, конец света пугает тебя?
Беркин нерешительно пожал плечами.
— Даже не знаю, — признался он. — Наверное, пугает, когда кажется неизбежным и в то же время не наступает. Но тягостное чувство, очень тягостное, порождают люди.
В глазах Джеральда мелькнула довольная улыбка.
— Вот как? — переспросил он, осуждающе глядя на другого мужчину.
Через несколько минут состав уже мчался по уродливым окраинам Лондона. Пассажиры в нетерпении ждали момента, когда смогут покинуть поезд. И вот он наконец въехал под огромную арку вокзала, ужасную тень, отбрасываемую городом. Теперь Беркин взял себя в руки.
Мужчины сели в одно такси.
— Ты не чувствуешь себя одним из этих изгоев? — спросил Беркин Джеральда, когда они сидели в маленьком, быстро мчащемся огороженном мирке, глядя на широкую и уродливую улицу.
— Нет, — засмеялся Джеральд.
— Тут сама смерть, — сказал Беркин.
Через несколько часов они вновь встретились в кафе. Пройдя сквозь вращающиеся двери, Джеральд оказался в большом шикарном зале; в табачном дыму смутно вырисовывались головы и лица пьющих людей, повторяясь ad infinitum[20] в огромных зеркалах на стенах, так что вошедшему казалось, что он попал в призрачный мир, целиком состоящий из пьющих и создающих немолчный гул теней в атмосфере сизого дыма. Только обтягивающий сиденья красный плюш вносил некоторую основательность в этот легкомысленный веселящийся мирок. Джеральд медленно шел меж столиков, внимательно приглядываясь к сидящим, а те, в свою очередь, при его приближении тоже поднимали призрачные лица. Похоже, он вступил в особый мир, новый, сверкающий, до отказа забитый падшими душами, и это веселило и развлекало его. Он смотрел поверх расплывающихся, эфемерных лиц над столиками, залиты необычным светом. И тут он увидел Беркина — тот, приподнявшись, махал ему.
