— Ни в чем — и во всем. Распад идет по тем же законам, что и репродуцирование, — сказал Беркин. — Это прогрессирующий процесс, и когда он закончится, воцарится ничто, это будет конец мира, если желаешь. Но разве конец мира хуже его начала?
— Думаю, да. — Урсула явно сердилась.
— В конечном счете — не хуже. Он означает начало нового цикла творения — но уже без нас. Если дело идет к концу, тогда мы принадлежим ему — fleurs du mal, как ты говоришь. Но, будучи fleurs du mal, мы не можем быть розами счастья, вот ведь как.
— А я могу, — сказала Урсула. — Думаю, я как раз и есть роза счастья.
— Искусственная? — спросил Беркин не без иронии.
— Нет, живая. — Его слова уязвили ее.
— Если мы — конец, то не можем быть началом, — сказал он.
— Можем. Начало рождается из конца.
— Не из конца, а после конца. После нас, а не из нас.
— Да ты просто дьявол, в самом деле, — возмутилась Урсула. — Ты хочешь лишить нас надежды. Хочешь отдать смерти.
— Нет, — сказал Беркин. — Просто хочу, чтобы мы знали, кто мы есть.
— Как бы не так! — воскликнула в ярости Урсула. — Ты хочешь, чтобы мы знали только смерть.
— Точно сказано, — донесся из темноты тихий голос Джеральда.
Беркин встал. Подошли Джеральд и Гудрун. Все молча закурили. Беркин каждому подносил спичку, ее огонь мерцал в сумерках. Они курили, мирно сидя у воды. Озеро тускло светилось, излучая свет в опустившемся на землю мраке. Все вокруг было призрачным, звуки банджо или другого схожего инструмента звучали тоже нереально.
По мере того как на небе мерк золотой свет, луна разгоралась все ярче, с улыбкой принимая на себя властные полномочия. Темный лес на противоположной стороне растворился во мраке. Но в этот мрак кое-где насильственно вторгались огни. В дальнем конце озера рассыпалась огненными бусами фантастическая цепочка светлых огоньков — зеленых, красных, желтых. Музыка стала прерываться и доноситься порывами: залитый огнями пароходик поменял направление и углубился во тьму, о его существовании говорили только бледные огоньки, обозначавшие контур.
И тут повсюду стали загораться огни. Здесь и там, поблизости и в отдалении, где смутно белела вода под прощальным светом небес и куда мрак еще не пришел, — повсюду в невидимых лодках вспыхивали одинокие, слабые огоньки фонарей. Слышалось постукивание весел, плеск воды, и вот какая-нибудь из лодок переходила из сумерек во тьму, где ее фонари вдруг ярко вспыхивали, превращаясь в красивые красные шары. Свет фонарей, отражаясь от воды, окружал лодку призрачным розоватым мерцанием. Повсюду над водой бесшумно скользили красные огненные шары, рождая еле заметные, слабые отблески.
Беркин принес из большой лодки фонари, и четыре призрачно-белые фигурки собрались в кружок, чтобы их зажечь. Урсула держала первый, Беркин опустил внутрь фонаря горящую спичку — она осветила его ладонь розоватым пламенем. Вспыхнул огонек. Все немного отступили назад, чтобы полюбоваться сияющей голубой луной, которая свисала с руки Урсулы, отбрасывая причудливый отблеск на ее лицо. Пламя замигало, и Беркин согнулся над ним. В сиянии лицо его стало призрачным, оно утратило следы мысли и обрело демонизм. Стоявшая рядом Урсула осталась в тени.
— Теперь все в порядке, — послышался его тихий голос.
Урсула подняла фонарь. Нарисованные на стекле аисты летели вереницей по бирюзовому небу над темной землей.
— Как красиво! — сказала она.
— Просто чудо! — вырвалось у Гудрун. Ей тоже захотелось держать в руке красивый фонарь.
— Зажгите вот этот для меня, — попросила она. Джеральд стоял подле нее, но чувствовал себя ни на что не способным. Беркин зажег фонарь, она подняла его. Сердце ее беспокойно забилось: будет ли узор красивым? Фон был бледно-желтым, длинные темные цветы тянулись из темных листьев навстречу солнечному дню, над ними в прозрачном воздухе носились бабочки.
Гудрун издала восторженный крик восхищения.
— Разве он не прекрасен? Разве не прекрасен?
Красота пронзила ее душу, она словно вознеслась на небеса. Джеральд склонился, чтобы при свете лучше разглядеть рисунок. Он стоял совсем близко, касаясь Гудрун, и глядел вместе с ней на светящийся желтый шар. Она обратила к нему мерцающее в свете фонаря лицо; они стояли рядом, образуя сверкающий союз, стояли в кольце света, оставив остальных за ним.
Беркин огляделся и пошел зажигать для Урсулы второй фонарь. Осветилось красноватое морское дно, по нему ползали черные крабы, в прозрачной воде мерно колыхались спутанные морские водоросли, а над поверхностью моря пламенел солнечный день.
— У тебя здесь и небеса, и подземные воды, — сказал Беркин.
— Да, не хватает только самой земли, — рассмеялась Урсула, она следила за его деятельными руками, готовыми в любой момент продолжить работу.
— Мне не терпится увидеть мой второй фонарь, — воскликнула Гудрун резким вибрирующим голосом, вряд ли доставившим удовольствие остальным.
Беркин зажег очередной фонарь. Он был приятного темно-синего цвета; на красно-коричневом дне сидела мягко омываемая серебристым водяным потоком каракатица. Моллюск, казалось, осознанно и хладнокровно пялился на них из фонаря.
