«Когда молодая негритянка из нашего племени рожает ребенка без отца, всё племя берет младенца на свое иждивение. А если ваши вьетнамские, малагасийские, французские солдаты, особенно мальгаши, смуглые, с гладкими жирными волосами, насиловали наших девушек, племена прогоняли их вместе с незаконнорожденными детьми, а вы наделали столько младенцев, что Франция там и Англия здесь (он имел в виду в Судане) стали создавать проклятые структуры, так называемые органы опеки для этих ублюдков, покрытых двойным, нет, тройным позором: потому что незаконнорожденные, потому что негры и потому что родились от девушек, которых обрюхатили унтер-офицеры, то есть, во всех смыслах сукины дети. Они изучали английский, французский, немецкий и арабский, и я узнал, что у меня есть такой проклятый родственник, сосланный вместе с матерью в Джибути».
Излагая мне историю своего родственника, Мубарак, думаю, и не подозревал, что я обо все догадался: так он пытался поведать о своей собственной судьбе, эти были злоключения его и его матери, разнились лишь какие-то мелкие подробности. Он предполагал, что его отец мальгаш, во-первых, из-за своих сальных волос, во-вторых, из-за цвета кожи, красно-коричневой, как воды мадагаскарской реки Бецибука, из-за чего его постоянно дразнили. Что касается бегства родственника, это было его бегство, только в обратном направлении, отсюда его прекрасный французский. Из-за легкомыслия матери Хартум узнал о своем несчастье, он завербовался в суданскую армию, это было своего рода самоубийство. Я излагаю все это, потому что права палестинцев, игроков в карты без карт, защищали орды, казавшиеся западу сборищем маргиналов, лишенных идентичности, без установленных законом юридически-правовых связей с признанным государством, но главное – без принадлежащей им территории, которой принадлежали они сами, территории, где обычно можно найти доказательства пребывания на ней: кладбища, памятники погибшим, истоки фамилий, легенды.
Зачем я сюда приехал? Если есть в этом мире случай – Бог в таком мире отсутствует – моему чувству радости на берегу Иордана я обязан ему. Пресловутый случай привел меня сюда, но разве не каждый палестинец оказался здесь случайно? Просто у каждого был свой случай. Меня увлекла сюда череда нелепых обстоятельств, нелепых и забавных, значит, остается ликовать по этому поводу. Увижу ли я еще Хамзу? но так ли необходимо
Настоящее всегда сурово. Предполагается, что будущее еще суровей. Прошлое или, вернее, то, чего уже нет, восхитительно, но мы живем в настоящем. Этому миру, живущему в настоящем, палестинская революция дарила нежность, какая обычно присуща прошлому, отдаленности, отсутствию, потому что описать ее можно такими вот эпитетами: благородная, хрупкая, мужественная, героическая, романтическая, торжественная, коварная, лукавая. В Европе привыкли оперировать лишь цифрами. В номере от 31 октября 1985 газеты «Монд» три страницы посвящены финансам. А фидаины даже не подсчитывали своих погибших.
Продолжительность революции имеет важное значение. К главному несчастью: изгнанию из Палестины палестинцев – багажа мало, детей много – добавились и другие: довольно холодный прием ливанцев, сирийцев, иорданцев, нерешительность арабских стран, медливших с военной помощью, которая если и не вынудила бы Израиль отступить, то хотя бы убедила ООН совершить более справедливый раздел в 1947. Нерешительность арабов имела много причин: мятежники представляли собой угрозу богатым состояниям, кроме того, такие страны как Саудовская Аравия, Эмираты, Ливан, Сирия являлись союзниками Америки и Европы. А Израиль продемонстрировал такую военную и политическую мощь, что к нему необходимо было относиться, как к равному, хотя бы и не признавая это в открытую; ну и, наконец, зачем поддерживать население, которое не являлось государством, а было только провинцией: римской, сирийской, османской, в подчинении у Великобритании.
