Влюбленный пленник полностью

Неужели в лагере отвага соразмерна правоте? Коль скоро это следствие чего-то очень понятного – возможно, радости духа, которое ощущает тело, подвергающееся опасности, и еще множества сложных причин: соперничество банды молодых самцов, болезненно-чувствительный патриотизм, ревность влюбленного, наследие каких-нибудь давних шаек мародеров, почти неприкрытая страсть к грабежам и даже убийствам, настолько чудовищная и непреодолимая, что грабитель подвергается смертельной опасности еще до самого грабежа, а истязатель готов принять и ад, и веселье, зная, что ему предназначено и то, и другое, – было бы несправедливо отказать Израилю в этом опьянении: отвагой, грабежом и истязаниями.

Коль скоро слово «воспоминание» стоит в заголовке этой книги, следует шутки ради включиться в игру по правилам мемуарной литературы и вытащить на свет несколько фактов. В возрасте восемнадцати лет мне довелось оказаться в Дамаске, чуть позже восстания друзов. Город был разорен, причем, разорен французской армией, и это не слишком меня удивило, ведь эта армия, в состав которой вот уже несколько недель входил и я, контролировала его и сжимала в тисках, но оставляла нетронутой экзотику, а, возможно, даже множила ее, впервые в жизни я увидел столицу-пленницу молодых солдат. Экзотика, свобода, армия – эти слова определяли Дамаск. Свобода, потому что совсем недавно я вышел из суровой исправительной тюрьмы, где провел почти четыре года. Дисциплина была очень жесткой – там я был заключенным колонии, а здесь колонистом, это было почти синонимом победителя, завоевателя, я, возможно, и сам не осознавая, был янычаром. Разумеется, я совершенно не разбирался в строительных работах, а меня послали на возведение бетонированного оборонительного сооружения. Когда я туда прибыл, на холме, который возвышался над городом, то есть угрожал Дамаску, уже был заложен фундамент. Тунисские пехотинцы разбирались во всем этом не лучше моего, но в глазах какого-то далекого незримого капитана я должен был выполнить обязательства перед Францией: стать ответственным за этот форт и успешную работу солдат, которые, ко всему прочему, все были старше меня. Какая разница, если они мне и повиновались, так это не мне лично, а некоему представлению о Франции. Когда едешь из Бейрута на поезде, перед тем, как войти в Дамаск, на том месте, где, как говорят, остановился Пророк («Я не войду в этот город, потому что в рай нельзя войти дважды»), – видишь, как река Барада с ее множеством рукавов и искусственных каналов, прорытых еще римлянами и расположенных на разных уровнях, орошает этот рай, абрикосовые сады справа по ходу поезда, а слева перед самой пустыней я увидел холм, а на его вершине нижнюю часть каменной кладки, которую французские офицеры называли форт Андреа. Два других рукава Барады[106], расположенные выше, чем три правые, обвивали этот холм двойным кольцом, как раз перед самым въездом в Дамаск. Как это встречается в озерных поселениях, зеленые домики были возведены на сваях, а по берегам каналов и рукавов реки молодые черкесы угощались стаканчиками раки.

Возвращаясь из центра Дамаска, из мечети Омейядов или с базара Аль-Хамидия, я должен был проходить через курдский квартал. В форте Андреа тунисские солдаты, как и я служившие в инженерных войсках, много работали: наша кожа до самых глубоких слоев была изъедена цементом. В самом центре форта должна была возвышаться шестиугольная орудийная башня для какого-то морского орудия, пушки, калибр которой я забыл. По мере того, как поднимался форт Андреа, возрастали и мои познания в строительном деле. В маленьких мечетях во время и после наших карточных игр мне рассказывали про генерала Гуро, на котором лежала ответственность за разрушение города и так называемое восстановление мира, сейчас нечто подобное мы рассказываем про генерала Шарона. Орудийная башня обретала надлежащий вид, и сегодня мне кажется, с самого начала работ по облицовке она ожидала церемонии вступления в брак с пушечным стволом. Не разделяя ее нетерпения, безразличный к предстоящему бракосочетанию, я все ночи напролет играл в карты и понемногу учил арабский. Только сейчас я понимаю свою роль в этих ночных играх. Если в Аджлуне карточные игры запрещались Мубараком, то здесь запрет исходил от французской армии, сирийцы вынуждены были прятаться, а мне позволялось сесть за игру; но имея лишь денежное содержание, положенное призывнику, я и не мог бы играть по-крупному, мне особо нечего было положить на сукно. Около двух или трех часов ночи каждый игрок очищал свое место кожурой фисташек. В форт я возвращался поздно или, вернее сказать, рано. Гуляка, возвращающийся под утро из казино, засыпающий на ходу, это я в 1929 году в Дамаске, так продолжалось около года. Если представить, что какой-нибудь патруль, привлеченный светом свечей, вдруг привязался бы к сирийским игрокам, присутствие французского солдата, возможно, отвело бы опасность.