Все мои знакомые черные африканцы приблизительно возраста Мубарака были очень веселыми, даже в своем одиночестве. Я еще подумал, что он таит в себе какую-то серьезную рану, но таит так хорошо, что я и назвать бы ее не смог, не мог бы даже сказать, телесная она или душевная. Эта рана добавляла нечто к природному шарму Мубарака. У некоторых юношей голоса такие тихие, что нужно напрягать слух или просить их повторить. А лицо безо всякой на то причины кажется печальным, словно они в трауре: близнец, переживший своего брата, который умер на десятый или двадцатый день жизни.
– Каналья…
Он улыбался моему удивлению, и порой я спрашивал себя, может, он мешает французский с английским из-за снобизма.
Он исчез в своих сумерках, откуда я услышал – на арабском, английском, французском – фразу, которую часто повторяют усталые фидаины: «У нас будет целая вечность, чтобы отдохнуть».
Эдакая милая причуда, как все эти фразы, чье происхождение неизвестно, авторство не установлено, а бойцы слышат их из уст Абд аль-Кадира, Абд эль-Керима, Лумумбы, Мао Цзэдуна, Че Гевары. Мне показалось, я даже узнаю знакомое звучание, и я сказал об этом Мубараку. Ироничный взгляд скользнул по мне словно вопрос:
– Ну, разумеется, первым сказал француз, тоже мне, пуп земли.
Я прошептал:
– «Вечность не казалось мне столь долгой, чтобы можно было отдохнуть».
– Так даже лучше, это чье?
– Бенжамен Констан, «Сесиль». Или «Красная тетрадь», уже не помню.
Он, похоже, был сбит с толку.
– Еще один слабак.
Он ходил за мной по пятам, словно ищейка.
– Знаешь, Жан, я африканец в Азии. Палестинцы приводят меня в замешательство.
– А еще Палестина это самая близкая к Африке страна.
– Для меня пирамиды – это уже Азия. Фараоны, Навуходоносор, Давид, Соломон, Тамерлан, Пальмира, Зороастра, Иисус, Будда, Мохаммед, в них нет ничего африканского.
– А кто рядом с тобой?
– Наполеон, Изабелла Кастильская, Елизавета Первая, Гитлер. И еще: территория, пространство, это языковая вольность, причем, тщеславная.
И только гораздо позднее, кажется, уже после его смерти, я узнал, что он ни с кем никогда не спал. Ни с мужчинами, ни с женщинами. Наверное, его сперма через гортанный тембр его голоса перетекала в того или ту, кто его слушал. Не то, чтобы он рассказывал какие-то эротические истории – казалось, он избегал этих подробностей – но в теплоте его голоса была какая-то надежность, властная и застенчивая одновременно, как у напряженного члена, ласкающего любимую щеку. Вот и поэтому тоже я не сомневался, что он наследник бродяг из бывшего парижского предместья.
Может, он и сознательно копировал этот просторечный акцент, во всяком случае, мне так и не удалось застать его врасплох и заподозрить, что он обезьянничает. Разумеется, каждый будет помнить случаи или обстоятельства, после которых (или из-за которых) сохранился такой акцент: летчик-мартириканец, оставивший случайной любовнице из Дижона на память о проведенной вместе ночи младенца, курчавого бургундца, юный немец из Гамбурга, разговаривающий на весьма изящном французском и использующий такие выражения: «он мне мозги засрал» или «у меня это в печенках сидит», и все это говорилось простодушно, без стыда и стеснения: его любовник, рабочий из Вогезов, проведший три года в плену во время войны, произносил это наивно и бесхитростно, сам не осознавая неуместности подобных слов, а главное, он не понимал, как плохо эти выражения вписываются во французский язык. Мимолетная встреча в Джибути… какой-нибудь унтер-офицер из Пантена, возможно, знал Мубарака в юности, он-то и оставил ему на хранение этот подарок: красивый акцент. Мубарак никогда мне об этом не говорил, разве что упоминал о том, как сотню раз прослушивал на патефоне «Проспера» и «Валентину» и как полюбил этот чуть хрипловатый голос Мориса Шевалье.
Гармония этого явившегося мне в сумерках пейзажа: синее небо, зеленые пальмы, охровая земля – напомнила мне, что палестинцы так же прекрасно гармонируют друг с другом, ведь небо, пальмы, земля, солдаты не знали о существовании друг друга. Единственными звуками, которые я слышал в течение года, были треск автоматов и гудение самолета или вертолета, только после битвы при Аджлуне я понял, что курицы не переставали кудахтать, а коровы мычать, потому что я их, наконец, услышал.
